Книга Календарная дева, страница 29 – Себастьян Фитцек

«Можно я не уеду? Пожалуйста, пожалуйста, оставь меня с собой?» — мысленно умоляла она отца тысячу раз. Умоляла во сне. А в реальности молча брала лезвие и смотрела, как кровь стекает по предплечьям.

В день расставания, у самых ворот интерната, отец так и не решился взглянуть ей в глаза. Он оставил её со словами:

— Иначе нельзя. Поверь мне. Это для твоего же блага.

Для моего блага?

Валентина несколько раз моргнула, сжимая пальцами затылок — шеякаменела всякий раз, когда её затягивало в воронку мрачных мыслей.

Ну да, папа. Если пытки, по-твоему, пошли мне на пользу…

Она надавила сильнее, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она и не заметила, как засмотрелась на пламя одной из адвентских свечей: воск уже начал оплывать. Валентина резко отвела взгляд, зная — ещё мгновение, и паническая атака накроет её с головой.

Всё вернётся.

Сначала интернат.

Потом Стелла.

Двадцать четыре двери.

И страх, росший с каждым декабрьским днём. С каждой новой дверью, которую им приходилось открывать. С каждой новой жестокостью, что пряталась за ней.

Вырвите клок волос. Проглотите осколок стекла. Убейте кролика.

Проклятое прошлое.

С Рождеством у неё были связаны самые прекрасные и одновременно самые чудовищные воспоминания. И не было способа воскресить светлые, не разбудив при этом дьявольские.

Она поспешила на кухню. Почти все её покупки были уже использованы. Кроме чёрной свечи, украшать окно было больше нечем. Валентина была уверена, что снаружи её дом выглядит беднее, чем большинство домов в деревне. Но какая разница? Она не собиралась выигрывать конкурс красоты.

Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.

Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.

Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».

Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».

— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.

Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи. Поэтому, как только большинство учеников разъезжалось, интернат превращался для оставшихся в место пыток. Особенно на Рождество. Тогда «Замок Лоббесхорн» становился адвент-календарём страха с двадцатью четырьмя «украшенными» комнатами, чьи двери «забытые»открывали одну за другой, словно окошки календаря. Только за ними их ждал не шоколад, а всё более изощрённые испытания.

Валентина считала эти слухи мрачной легендой. Глупой выдумкой.

Но они оказались правдой.

Сценарии ужаса, которыми старшие пугали младших, на удивление точно описывали реальный кошмар.

— «Замок Лоббесхорн» и в учебное время — место мерзкое. А на каникулах его боится даже солнце, — сказал ей Оле после той ночи, когда они вместе открыли дверь номер три.