Книга Календарная дева, страница 26 – Себастьян Фитцек

— Я просто хочу побыть одна, ладно? — сказала она.

— Я всё понимаю. Но ты же знаешь, что сейчас тебе нужно нечто прямо противоположное одиночеству, верно? Оле хотя бы с тобой?

— Со мной всё в порядке, — уклонилась от ответа Валентина. — Правда.

Она зажала телефон плечом, освобождая руки, и принялась раскладывать верёвку на столе. Первые два метра легли извилистой змейкой, похожей на горный серпантин.

— Не волнуйся.

Валентина стянула верёвку к середине, формируя с обеих сторон петли. Получилась лежащая на боку восьмёрка — знак бесконечности.

— Ты чудовищно усложняешь мне работу лучшей подруги.

— Пожалуйста, не дави на меня. Есть причина, по которой я не всё тебе рассказываю.

— То есть ты ни за что не скажешь, где тебя искать?

— Ни за что.

Она несколько раз обмотала длинный свободный конец верёвки вокруг центра «восьмёрки».

— Ты правда не хочешь, чтобы я была рядом? Именно сейчас?

— Я люблю тебя, — сказала Валентина и нажала отбой.

Ещё пара оборотов — и готово. Теперь оставалось лишь потянуть за правую петлю, пока левая не исчезнет. И тогда знак бесконечности почти незаметно превратится в свою полную противоположность — в петлю палача.

Глава 16.

Сегодня. Юлиан.

Во второй раз Оливия не должна была его поймать.

Юлиан осторожно опустил босую ступню на паркет в гостиной, прислушиваясь, не скрипнет ли предательски половица. Лишь убедившись, что дерево молчит, он сделал следующий крошечный шаг. Мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, он крался через комнату, боясь потревожить беспокойный сон Оливии на диване.

Дождь за окном был его союзником. Его монотонный стук расстилал по комнате ровный, шуршащий ковёр звука, в котором тонули неизбежные шорохи, потрескивания и даже его собственное дыхание.

Когда-то на их первом свидании Оливия рассказывала,что в детстве обожала такую слякотную погоду. Она лежала в кровати и, слушая барабанную дробь капель по крыше, воображала, будто великан рассыпает по черепице рисовые зёрна. Теперь — это признание прозвучало всего пару месяцев назад — то уютное чувство стёрлось, стало бледным воспоминанием. Она больше не думала о покое и хорошей книге, когда мир за стеклом плывёт и искажается. Теперь в такие дни Оливия думала о своих пациентах, чья тревога росла с каждым раскатом грома и становилась гуще и темнее с каждой вспышкой молнии.

Юлиан понимал её лучше, чем ему хотелось бы. Когда-то и для него зимний дождь был лишь аккомпанементом к теплу кафельной печи. Теперь он видел в нём только предвестника простуды, озноба…

И смерти?

Он подошёл к дивану вплотную. Замер над ней, наблюдая, как медленно вздымается и опускается её грудь — словно сама жизнь отмеряла себя скупыми, осторожными движениями. Недавно у неё на животе лежал ноутбук. Теперь его место занял скоросшиватель, над которым она снова задремала. Юлиан предельно аккуратно снял её левую руку с папки и забрал её. Ноутбук он обнаружил на журнальном столике. На этот раз он не повторил ошибки и не стал задерживаться в комнате. Так же беззвучно, как появился, он выскользнул с папкой и ноутбуком на кухню и под тусклым светом вытяжки первым делом пролистал скоросшиватель.

Почти всё его содержимое составляли распечатки из соцсетей: анонимные тролли, поливавшие Оливию грязью, клеймившие её «плохой матерью». Юлиана передёрнуло от того, насколько осведомлён был этот мусор. Один из них знал даже имя Альмы.