Книга Плейлист, страница 66 – Себастьян Фитцек

– Думаю, ты мне сейчас скажешь.

– Олаф Норвег.

– И что из этого следует?

– Как я уже говорил, UIO означает Университет Осло. В столице Норвегии. А у одноклассника Фелины, возможно, ее первой любви, фамилия Норвег.

Алина вздохнула и покачала головой.

– О'кей, о'кей. Который сейчас час?

Я посмотрел на телефон.

– 2:52.

– Хорошо. План такой: ровно в 7 утра мы заглянем к Олафу Норвегу на завтрак. А пока постараемся поспать здесь.

Она указала на старое кресло, которое, видимо, предназначалось для меня, и направилась к дивану.

– Так ты думаешь, в этом что-то есть? – спросил я ее.

Она покачала головой:

– Нет. Думаю, это совершенно неправдоподобно. Но у нас мало времени, завтра тебя отправят в тюрьму. Так что… – Она с трудом сглотнула. – Даже если теория UIO-Осло маловероятна, что мы потеряем, если ее проверим?

Эмилия

Ранним утром вид на озеро Швиловзе напоминал паровую баню. Серые облака тумана стелились от берега над пляжем – так низко, что, казалось, хотели улечься на гладь озера.

Как и почти все, этот пейзаж напомнил Эмилии о ее дочери, которая любила ездить на велосипеде на пляж Ван-зе, хотя – пожалуй, кроме ее друга Олафа, – никто не ждал там изгоя класса.

«Чего бы я только не отдала, чтобы посидеть с ней сейчас на берегу. Обнять ее. Прижать к себе. И никогда больше не отпускать».

Чистый холодный воздух, проникавший в зал через открытые окна, пах травами и охлаждал уставшие глаза Эмилии. Первое приятное ощущение с момента прибытия в «Амброзию». Поэтому она была так сильно разочарована, когда Якоб по просьбе нескольких присутствующих закрыл окна, а затем устроился на свободном кресле-мешке.

Всего в длинной прямоугольной комнате на первом этаже главного корпуса находилось семеро человек, включая Эмилию. Все женщины, хотя Якоб заверил ее, что в «Амброзии» живут и мужчины, пострадавшие от насилия. Одна стена была зеркальной, как в танцевальной школе или балетной студии. Упругий деревянный пол слегка пружинил при каждом шаге. Не хватало только балетного станка.

«Правда, в танцевальной школе двери не запирают», – отметила про себя Эмилия.

После того как Якоб ночью снова оставил ее одну, она всерьез подумывала о том, чтобы сделать с собой что-нибудь. Но, видимо, не случайно ее комната была такой аскетичной: без зеркала, без вешалок и стаканов, которые можно было бы превратить в ножи, лезвия или колющее оружие. В небольшом деревянном шкафчике лежали ее очищенные от грязи одежда и обувь. Правда, без ремня и шнурков. Световой люк открывался лишь на узкую щель – ни пролезть, ни выброситься.

Безнадежно.

Эмилия и представить себе не могла, что отчаяние, в которое ее ввергла тревога за дочь, может стать еще сильнее.

«И вот посмотри, где я теперь».

Она снова подумала о Фелине, теперь уже о плейлисте, который ее дочь, возможно, составила в момент сильнейшего отчаяния. И о песне Шарлотты Джейн, выбранной не случайно: она удивительно точно передавала тот эмоциональный мир, который ее дочь-подросток когда-то, плача, открыла ей в одну из самых тяжелых минут.

– Я чувствую себя такой одинокой, мама. Папа делает меня изгоем. Я одинока даже в классе, полном сверстников.

И вот теперь Эмилия сама сидела в комнате, полной людей, и чувствовала себя невыносимо одинокой, когда Якоб начал утренний круг.