Книга Под вересковыми небесами, страница 69 – Ольга Владимировна Маркович

А еще… Знаете, как пахнет ветер? Вот и я не знаю, как объяснить. Может, это свежесть. Только уж не как у белья после стирки. А такая свежесть, что не имеет запаха. Но в то же время имеет его. Вот как-то так еще он пахнет – ветрено. Не в смысле легкомысленно. А порывисто. Ну, вы, наверное, поняли.

А Розамунд, девушка Дэймона, та, что умерла. Розамунд пахла полевыми цветами, отрубями и целлофаном. А их с Дэймоном отношения пахли универмагом с детскими товарами, а еще шахтой лифта, его стальными маслянистыми тросами.

Гэвин Мур пахнет лакрицей и табаком, хотя он не курит. У Гэвина большие амбиции, и от того он на всех глядит как на грязь. Он хотел переделать сценарий «Ромео и Джульетты» для конкурса в Нью-Йорке, чтобы свой талант проявить. Но Потчепе ему не дал. Сказал: «Лучше Шекспира не переделаешь». Гэвин разозлился. Я видел, как он кричал на Потчепе в его доме на следующий день после премьеры. А еще Гэвин мастер сочинять обидные стишки. Он кажется самодостаточным, а у самого уверенности мало, как сока в кленах в октябре.

Мистер Потчепе, тот пахнет блестками, окороком и винилом. Таким, как он, нельзя к детям. Может, он и талант. Я этого не знаю. Но он испорченный.

Рассказать? Я расскажу. Только уж я тогда все по порядку. Потому что не знаю, что важно, а что нет.

В таунхаусе Потчепе проходили репетиции и костюмы хранились. И там же у бассейна он вечеринку устроил после премьеры школьного спектакля. Сейчас конец учебного года. И на представление приехало много народу. Всякие друзья Потчепе со связями в актерстве. И он хотел, чтобы его вечер выглядел как настоящий Голливудский прием. Наши учителя нарядились точно на вручение «Оскара». Мисс Сонг надела платье в пайетках и волосы так залила лаком, что не знаю, как потом отмыла. Девочки все в длинных платьях пришли. А парни разве что рубашки надели, а в остальном как обычно.

Я лужайку в тот день до праздника подстригал раза три, не меньше. А Потчепе меня все гонял и все указывал: «Вот тут торчит, вот тут, и тут». Все цеплялся к травинкам, будто кому до них есть дело.

Стол мы накрыли на улице. Фуршет. Это когда никто не сидит, а все подходят и берут еду и напитки. Я такое раз только видел в Монпелье в Capitol Plaza Hotel, когда с отцом и братом ездил на судебное слушание.

Пахло в той гостинице замечательно: хвоей, ликером и Рождеством. Отца тогда пригласили в присяжные. Он так гордился. Все бегал с письмом из штата, показывал его всем кому не лень и говорил: «Вот и я нашей стране сгодился. Вот и я не букашка, а человек с мнением». Слово «мнение» он выделял так, будто кому и правда было дело до его мнения. Я того не знаю. Знаю только, что он взял нас с братом с собой и утром в гостинице мы ходили на этот шведский стол. Брат подсылал меня набирать порции, для него и для себя. Потому что стеснялся сам. А я не стеснялся. Я, наверное, тоже, как отец, был счастлив, что могу сделать то, что другие не могут. Так, будто я особенный. Набиратель еды со шведского стола.

И вот, что это я отвлекся. Потчепе, он тоже сделал такой фуршет. Я был на той вечеринке, как бы его служащим. Потчепе обещал мне двойную плату, если я ничего не разобью. И я был на подхвате. Бегал с подносом и предлагал напитки. То да се.

Сначала народа было много. Все толпились у бассейна, нарядные и шумные. Там, надо сказать, тесновато для светских раутов. Потчепе обхаживал двух своих знакомых из Нью-Йорка, которые были шишками. Не знаю, кто из них что, но Потчепе все с ними говорил, говорил. Я только кусок услышал. Один был высоченным, с кадыком как кость в горле и заметной сутулостью. От него пахло сардельками и замусоленными пластиковыми клавишами печатной машинки. Он облокотился об уступ дома и говорил, растягивая слова: