Книга Под вересковыми небесами, страница 41 – Ольга Владимировна Маркович

– Так кажется. Я делаю, что захочу. А это им для чего-то надо.

– Что?

– Делать вид, что они на что-то влияют, – с удовольствием пережевывая тост, сказала Линн.

– А отец? – спросил я осторожно.

– А отец – нет. – Она горько улыбнулась. – С тех пор как мамы не стало, он меня не видит. И Тома тоже. А Теда замечает, только когда тот провинится. Дерет его. Иногда мне кажется, что Тед специально его злит, чтобы отец обратил на него внимание.

Мы, кажется, первый раз говорили по душам. Линн лежала на спине, уставившись в потолок.

В тот день мы занимались любовью жадно, как бродяги, дорвавшиеся до теплой еды в благотворительной столовой. Меня мучило чувство досады. Я был рад, что узнавал Линн ближе, и огорчен тем, что образ девочки в цветах на белых качелях, стоявших на террасе «Хейзер Хевен», превращался в другой. В незнакомый мне Гранд-Каньон.

Эта песня надолго засела у меня в мозгах. Знаете, бывает такое, когда от мелодии днями не отделаться.

И я все думал. Я ведь не был ее первым разом. А кто тогда?

Через полторы недели скончалась Розамунд Флетчер. Все были потрясены. Школа собралась на похороны чуть ли не полным составом. Миссис Флетчер не могла стоять, и ее толстые ноги, похожие на столбы, подкашивались. Ее то и дело подхватывали под локотки пастор Барри Гедеон и мистер Потчепе. Несчастная женщина ревела и бесшумно разевала рот, словно в ней не осталось звуков.

В гробу Розамунд было не узнать. Бледная и белокурая, она очень похудела и теперь сильнее прежнего походила на Джульетту.

Прощаясь, Дэймон Уайт поцеловал Роззи в губы, и над толпой присутствующих пролетело тихое «ах».

Октябрь 2001 года

Захария

Хожу тихо, как кошка на мягких подушечках. Это привычка – быть незаметным, нешумным. И потому мне нравится бывать на природе и ступать по земле голыми ногами. Земля не выдает тех, кто идет по ней осторожно.

Сегодня я встал рано и пошел в сад. Выдернул сорняки вокруг куста шиповника. Мне было жаль их. Жаль сорняки, но тут приходится выбирать. Или сорняк, или благородное растение.

Я скидывал сорную траву в кучку позади себя, а когда оглянулся, увидел маленькие трупики осоки и пырея ползучего с безвольно раскинутыми оголенными корнями. Небо казалось сердито-серым. Но мрачным оно было только там, на самом верху, словно залитое чернилами каракатицы. Из трубы «Хейзер Хевен» валил дым и тянулся к большой чернильной туче, нависшей над холмом. Это было словно сход неба в нижний мир или, наоборот, стремлением земного мира прикоснуться к небесам.

Я размышлял о Боге. Есть он или нет. С каких пор меня стал занимать этот вопрос? С тех самых. Сколько себя помню. Столько. Солнечные зайчики, ростки, что пробиваются из чернозема, и ключ со студеной водой у северо-западной стороны, который бьет меж двух припавших друг к другу камней – как меж двух переполненных грудей кормилицы, что сочатся в избытке, бежит он из недр наружу. Дары земли. Но разве дары могут возникнуть сами по себе? Дары – это чьи-то подарки? Кто же их дарит, если не Бог.

Я посмотрел на дым из трубы еще раз и тогда понял, что он слишком черный. Он похож на угольный пар электровоза, что, пыхтя, вырывается вертикальными толчками вверх. А та чернота, что растянулась над особняком Палмеров – могуча. И дым сливается с ней и тонет в ней, настойчивый, возмущенный дым. И как бы ни старался он переплюнуть тучу, он останется только выхлопами, пустотой.