Книга В темноте мы все одинаковы, страница 136 – Джулия Хиберлин

Старик настаивает, чтобы я не подходила к сетке вокруг могилы. Но я вижу щеточку, которая аккуратно выметает землю из глазниц Одетты.

Мне хватает и этого.

Тяжко, наверное, было преподобному в одиночку снова раскопать могилу, отодвинуть останки Труманелл и освободить место для Одетты. А может, ему кто-то помогал укладывать труп в яму? Или это еще одна ложь, которая будет жить вечно?

Одетта и Труманелл лежат рядом, будто одна подруга осталась на ночевку у другой. Пастор накрыл их белой простыней, прежде чем засыпать могилу.

А потом, наверное, пошел писать очередную проповедь.

67

Я гляжу в потолок, слушая в темноте, как дышит моя соседка по комнате.

Час назад она рыдала, повернувшись к постеру с Билли Айлиш[83]на стене. Теперь наконец уснула. Я прижимаюсь к ней сзади, обняв руками ее живот. Когда ее тепло согревает меня, тогда моя тайна ощущается острее всего.

Мы дружим четыре семестра, с первого курса. У нас общий санузел. Мы говорим о парнях, о музыке, о поэзии, о вечеринках, о своих проблемах. Это она впервые уговорила меня снять селфи. Я знаю дозировку ее антидепрессантов, как будто принимаю их сама. Мы засыпаем в обнимку, когда нам грустно, вместе смотрим допоздна телик, вместе готовимся к экзаменам. Но я так и не рассказала ей про свой глаз. Не пригласила ее спуститься по лестнице в мою черноту.

Я постоянно спрашиваю себя: почему? Почему я считаю, что про ее депрессию говорить можно, а про мой глаз – нет? Будь черные дыры каждого так же очевидны, как отсутствие части тела, что означало бы слово «калека»? Вычеркнем ли мы его из словаря? Исчезнет ли оно совсем, коли уж все мы разом ущербны и целостны?

Так говорит девочка в зеркале. Она не дает мне уснуть. Заставляет меня вспоминать.

Через шесть часов после того, как это случилось, я увидела две вещи.

Черную дыру на месте моего глаза.

Лицо медсестры.

В свои десять лет я сразу все поняла.

Ничего страшнее меня она в жизни не видела.

Мне хочется сказать ей: «В темноте мы все одинаковы».

Я много думаю о тьме.

Звон лопаты, копающей могилу.

Расти прячется за темными очками.

Одетта записывает свою боль в обложке от книги Бетти Крокер.

Труманелл нашептывает истории на залитом луной поле спящих цветов.

Мой отец, в тюрьме до конца дней, боится закрыть глаза.

Уайатт по-прежнему спит в доме Брэнсонов, как призрак.

Преподобный в черные секунды после того, как шагнул с табурета и повис в петле.

Одуванчики пускают по ветру свои пушинки.

Чтобы вырасти на могилах сплошным ковром.

Чтобы девочки загадывали желания.

Чтобы они доказали: мертвые воскресают.

Я не назвал бы себя конспирологом. Я всего лишь продаю краску. С тех пор как нашли Труманелл, «Кружева шантильи» – самый ходовой у меня товар. Несомненный знак, что город никогда эту девушку не отпустит. Я лично не верю, что цвет краски отпугивает от дома чертей. Или в бред о том, что призрак Труманелл седьмого июня рассыпает у вашего дома одуванчики, если хочет сгубить ваш урожай. Или что кладбищенский памятник ей и Одетте ночами немного двигается, как что-то из «Гарри Поттера». Но остается куча законных вопросов. Например, почему Уайатт обошелся годом общественных работ под фиговым романтическим предлогом, что пятнадцать лет молчал из нежелания причинить Одетте боль? Одетта Такер все бы выдержала. Одетта Такер была о-го-го. Никто не говорил этого вслух, но когда мы набирали 911, то надеялись, что на вызов приедет она. Так как же старый проповедник оказался ловчее ее? Невольно задумаешься, что от нас скрывают. Некоторые думают даже, что Фрэнк Брэнсон по-прежнему жив – что покойный великий полицейский Маршалл Такер той ночью просто пальнул в воздух и дал Брэнсону убежать. Эти люди считают, Брэнсон сейчас загорает на пляже в Мексике и потягивает пиво. У меня и у моих друзей теория другая. Мы думаем, Фрэнк Брэнсон лежит под Синим домом. И не он один. Мы думаем, там целое кладбище моральных уродов, которых наши полицейские устранили за годы. И знаете что? Мы считаем, так и надо.