Книга Проклятие фараона, страница 36 – Барбара Мертц

Мой муж скептически относится к архитектуре, возраст которой насчитывает менее трех тысячелетий.

– Черт возьми! – воскликнул он. – Какая бессмысленная трата денег!

Мы пустили осликов шагом, чтобы получше рассмотреть наше будущее жилище. Мой осел, однако, меня не понял и встал как вкопанный. Я отказалась от предложенной Карлом палки: не в моих правилах бить животных – и обратилась к животному строгим голосом. Испуганно посмотрев на меня, он продолжил свой путь. Я дала себе слово, что, как только у меня появится время, я осмотрю его и других животных, нанятых лордом Баскервилем. Этих несчастных созданий держали в ужасных условиях, седла нередко натирали им бока до крови, а недостаточный уход становился причиной инфекций. Я никогда не допускала подобного обращения в экспедициях и не собиралась позволять такого и здесь.

Когда мы подъехали ближе, деревянные ворота распахнулись, и мы проследовали прямо во двор. Вдоль трех стен проходила поддерживаемая колоннами крытая галерея, наподобие монастырской, с кровлей из красной плитки. Все комнаты выходили в этот открытый коридор, и по нашей просьбе Карл устроил нам небольшую экскурсию. Меня удивила тщательность, с которой все было продумано, и если бы я не знала, что это не так, то подумала бы, что дом спроектировала женщина. Несколько небольших, но удобных спален отводились гостям и членам экспедиции. Комнаты большего размера и помещение поменьше, служившее ванной комнатой, были предназначены для лорда и леди Баскервиль. Карл сообщил, что спальня его светлости теперь наша – о большем я не могла и мечтать. Часть комнаты была оборудована под кабинет, там стоял длинный стол и ряд полок с книгами по египтологии.

Сегодня такие условия не редкость, а археологические экспедиции весьма многочисленны, но в то время, когда раскопками порой руководил один-единственный, разрываемый на части один-единственный ученый, который лично командовал рабочими, вел записи и счета, готовил себе еду и стирал носки – если, конечно, считал нужным их носить, – Баскервиль-хаус потрясал воображение. Одно крыло целиком состояло из большой столовой и приличного размера гостиной – или общего зала – выходившей в портик с колоннами. Обстановка этой комнаты представляла собой необычное сочетание старины и современности. Пол был устлан ткаными половиками, на высоких окнах в пол висели тонкие белые занавески для защиты от насекомых. Диваны и кресла были обиты ярко-синим плюшем, картинные рамы и зеркала украшала тяжелая резьба и позолота. В гостиной даже имелся граммофон с обширной коллекцией оперных записей: покойный сэр Генри был почитателем такого рода музыки.

Когда мы вошли, с дивана навстречу нам поднялся человек. Карл представил его, но по бледному лицу и нетвердой походке мы и так поняли, что перед нами мистер Милвертон, который еще не оправился от своего недуга. Я тут же отвела его обратно к дивану и потрогала ему лоб.

– Лихорадки у вас нет, – сказала я, – но вы еще слишком слабы после болезни. Вам не следовало вставать.

– Ради бога, Амелия, держи себя в руках, – проворчал Эмерсон. – Я надеялся, что хоть в этой экспедиции ты не будешь играть во врача.

Я знала, в чем причина этой вспышки. Мистер Милвертон был молод и на редкость хорош собой. Когда он перевел взгляд с меня на Эмерсона, лицо его осветила улыбка, так что стали заметны ровные белые зубы и красиво очерченные губы. Золотые кудри в красивом беспорядке спадали на высокий белый лоб. Он обладал мужественной красотой, и болезнь не нанесла видимый ущерб его здоровью; широкая грудь и плечи выдавали сложение молодого атлета.