Книга Проклятие фараона, страница 128 – Барбара Мертц

Эмерсон привлек наше внимание громким «гм». Он стоял, спрятав руки в просторные рукава, как китайский мандарин, с нелепой шапочкой на густых черных волосах, и при взгляде на него мое сердце переполнялось гордостью и восторгом. Его внушительная наружность придавала торжественности даже этому несуразному балахону, и, когда он заговорил, ни у кого не возникло ни малейшего желания засмеяться.

Он говорил на английском и арабском, переводя предложение за предложением. Этот ритм производил верный драматический эффект и отнюдь не испытывал терпение зрителей. Эмерсон резко отозвался о трусости гурнехцев и похвалил своих людей за ум и отвагу, тактично умолчав об их недавнем проступке.

Вдруг он возвысил голос до крика, чем застал зрителей врасплох:

– Моему терпению пришел конец! Я – Отец Проклятий, борец с демонами, тот, кто идет вперед, где другие отступают в страхе. Вы знаете меня, вы знаете мое имя! Правду я говорю или нет?

Он смолк. В ответ на эту причудливую смесь клише из греческих трагедий и современного арабского бахвальства по толпе прокатился тихий гул.

– Я знаю, что у вас на сердце! Я знаю, кто из вас творит зло! Вы думали, вам удастся избежать возмездия Отца Проклятий? Нет! Мой глаз видит во мраке ночи, мое ухо слышит мысли, которые вы не осмеливаетесь произнести!

Эмерсон шагал взад-вперед, совершая загадочные пасы руками. Когда он приближался к глазеющей на него толпе, люди в первых рядах отшатывались. Внезапно он замер. Устремил вверх дрожащий указательный палец – и из него будто хлынул мощный поток, который заставил завороженных зрителей отпрянуть. Прыжок – и Эмерсон ринулся в толпу. Синие и белые халаты закачались, словно волны. Эмерсон вынырнул из этого моря, таща за собой человека – человека, чей единственный глаз свирепо горел в свете пламени.

– Вот он! – возопил Эмерсон. – Напрасно этот трус надеялся укрыться среди уважаемых людей от моего всевидящего ока!

Скалы повторили его слова раскатистым эхом. Затем он повернулся к человеку, которого держал за горло.

– Хабиб ибн Мохаммед, – сказал он. – Три раза ты пытался убить меня. Шакал, детоубийца, пожиратель костей мертвецов – неужто ты вконец обезумел, что вздумал угрожать мне?

Сомневаюсь, что Хабиб, даже если бы мог говорить, сумел бы ответить столь же красноречиво. Повернувшись к зачарованной публике, Эмерсон крикнул:

– Братья! Какое наказание велит применить к убийце Коран – слово Пророка?

– Смерть! – разнесся ответ грохочущим эхом.

– Уведите его, – сказал Эмерсон и бросил Хабиба в объятья стоящему в ожидании Фейсалу.

Сотни глоток издали восторженный вздох. Арабы как никто знают толк в театральных зрелищах. Несколько лет назад луксорцы на одном дыхании посмотрели спектакль «Ромео и Джульетта», и притом на английском. Сегодняшнее представление было куда увлекательнее. Не успели они сбиться вместе и завести оживленный разговор об увиденном, как Эмерсон снова подал голос.

– Хабиб – не единственный злоумышленник среди нас, – выкрикнул он.

Кое-где по толпе прошла рябь – некоторые зрители поспешили скрыться в темноте. Эмерсон сделал презрительный жест.

– Эти шакалы еще презреннее Хабиба, пусть уходят. Не они повинны в смерти английского лорда и его друга. Не они убили караульного Хасана.

Вандергельт беспокойно заерзал на месте.