Книга Проклятие фараона, страница 123 – Барбара Мертц

Рамсес научился писать прописью в трехлетнем возрасте, с презрением отвергнув неуклюжие печатные буквы. В его почерке, пусть еще не полностью сформировавшемся, отчетливо просматривались основные черты его характера – он писал крупно и размашисто, с решительными знаками препинания, отдавая предпочтение черным чернилам и ширококонечным перьям.

– «Дорогие мама́ и папа́, – прочитала я. – Я без вас очень нещастлив».

Эмерсон издал сдавленный звук и отвернулся.

– Умерь свои чувства, – сказала я, пробежав глазами по следующим строчкам. – Ты еще не знаешь, в чем причина его несчастья. «Няня – очень злая и совсем не дает мне конфет. Тетя Эвелина дала бы, но она боится няни. Я не ходил за конфетами с тех пор, как вы уехали, и щитаю, что вы поступили зло и жестоко, когда бросили меня. – (Я привожу здесь оригинальную орфографию Рамсеса.) – Вчера дядя Уолтер меня отшлепал…»

– Что? – Эмерсон сел на кровати. Кошка, потревоженная резким толчком, возмущенно фыркнула. – Негодяй! Как он посмел дотронуться до Рамсеса! Никогда не думал, что он способен на такое.

– Я тоже, – сказала я, приятно удивленная. – Позволь мне продолжить, Эмерсон. «Вчера дядя Уолтер отшлепал меня только за то, что я вырвал несколько страниц из его словаря. Мне они были нужны. Дядя шлепает очень больно. Я больше никогда не буду вырывать страницы из словаря. Потом он научил меня писать иероглифами „Я люблю вас, мама и папа“. Вот так. Ваш сын, Рамсес».

Мы с Эмерсоном уставились на несколько корявых значков. Они немного расплылись у меня перед глазами, но, как всегда, когда дело касается Рамсеса, сентиментальность сменилась раздражением и радостью.

– Как это свойственно Рамсесу, – сказала я, улыбаясь. – Он делает ошибки в словах «несчастлив» и «считаю» и ни одной – в иероглифах.

– Боюсь, мы породили чудовище, – со смехом согласился Эмерсон. Он пощекотал кошку под подбородком. Та, рассерженная внезапным пробуждением, вцепилась ему в руку и начала кусаться.

– Рамсесу нужна дисциплина, – сказала я.

– Или достойный соперник, – предложил Эмерсон. Он отцепил кошку от руки и задумчиво посмотрел на животное. – Мне только что пришла в голову интересная мысль, Амелия.

Я не стала его расспрашивать. Лучше мне было не знать. Вместо этого я принялась за остальные письма, среди которых обнаружила длинное нежное письмо от Эвелины, в котором она заверяла меня, что Рамсес здоров и всем доволен. Как и подобает доброй тетушке, она ни словом не обмолвилась об инциденте со словарем. Эмерсон занялся своей почтой. Через некоторое время он протянул мне два письма. Сначала – телеграмму от Гребо, в которой он запрещал Эмерсону продолжать раскопки и требовал, чтобы тот вернул уволенных сторожей. После того как я прочитала телеграмму, Эмерсон скомкал ее и выбросил в окно.

Следующей была газетная вырезка, ее отправил нам мистер Уилбур. Заметка за подписью Кевина О'Коннелла красочно живописала не только инцидент с репортером, которого пинком спустили с лестницы отеля «Шепард», но и историю с ножом в шкафу. В последнем случае, однако, информант мистера О'Коннелла подвел его, поскольку в статье говорилось, что нож – «усыпанное драгоценными камнями оружие, достойное фараона» – нашли воткнутым в столик возле кровати.

– Ну берегитесь, юноша, – пробормотала я.