Книга Все, кто мог простить меня, мертвы, страница 131 – Дженни Холландер

– Разрежем торт пополам, – твердо говорю я. – Потом запихнем в морозилку. Гости и так его съедят.

– Как скажешь, подруга. – Кейт поднимается на ноги и берет в руки нож. От этой картины у меня внутри все сжимается, всего на секунду, и я быстро перевожу взгляд на Джексона, который тянет лапу в попытке достать торт. – Но его мы оставим себе, – говорит она, разрезая тающее лакомство на кусочки. – Гуннар принесет другой. Я только что написала ему.

– Вот как.

Меня разрывают два чувства: облегчение и раздражение.

– Этот мы съедим завтра, когда у тебя будет похмелье, – говорит Кейт.

– У меня не будет похмелья, – высокомерно заявляю я.

(В этот раз точно не будет. Ничто не раздражает меня так, как поведение Кейт, когда меня мучает похмелье. Недавно она отметила пятилетие трезвости и теперь встает в восемь утра, чтобы на рассвете позаниматься этой чертовой йогой.)

– Ага, конечно. – Она смотрит на меня. – Ты как, справишься?

– Да. Наверное.

– Если что, скажи, мы сразу же уйдем.

– Ладно.

Джексон издает протестующий вопль из-за того, что ему не дали торт.

– Сегодня не твой день рождения, – строго говорит Кейт. – На твой день рождения у тебя будет торт. Ты же знаешь.

(Это правда. На третий день рождения Джексона, его первый день рождения со мной и его тетей-слэш-крестной, мы нарядили Тихоню в праздничный колпак и испекли моему песику торт с арахисовым маслом. После этого его вырвало, но, кажется, он не жалел об этом.)

– Что ж, позволю тебе самой разобраться… с этим. – Кейт указывает на сладкое месиво, которое раньше было тортом, а теперь превратилось в восемь кусочков стремительно тающего мороженого. – Подойдешь минут примерно через десять, ладно? Хочу убедиться, что галстук-бабочка хорошо сидит на Джексоне прежде, чем придут гости.

– Ладно.

Она постукивает меня по носу пальцем, испачканным мороженым.

– Ты справишься. Правда же?

Я вытираю нос.

– Да. Иди к себе.

Теперь я живу прямо под Кейт, в квартире на втором этаже кирпичного особняка в Коббл-Хилле. Я съехала от Триппа в позапрошлом январе. Это был ужасный, мрачный период, о котором мне не хочется вспоминать. Вы, наверное, думаете, что я испытала облегчение, узнав правду. Ничего подобного. Я словно проснулась на другой планете, словно посмотрела в зеркало и увидела там чужое лицо. Я выстроила свою жизнь вокруг того, что, как я думала, произошло. Когда Кейт рассказала мне о Стеф, все рухнуло. Мой мир рухнул.

Кейт отвезла меня в клинику, в которой она восстанавливалась после Багрового Рождества. Я пробыла там три недели. К моменту выхода из нее мне так и не удалось понять, кто же такая Чарли(именно это все время повторяли сотрудники клиники: нам нужно выяснить, кто такая Чарли). Зато я поняла, что с Триппом у меня все. Я не была женщиной его мечты, хотя и позволяла ему думать иначе. И, как вы уже знаете, я понятия не имела, чего хочу я сама. Он заслуживал лучшего.

Это был худший поступок в моей жизни. Не сам разрыв с Триппом – хотя это тоже было ужасно, даже хуже, чем с Джорданом, просто жуть. Нет, я о том, что он потратил на меня столько лет своей жизни, а потом еще и получил пощечину от «Нью-Йорк таймс» (заголовок был такой:Издательский магнат и главный редактор расторгли помолвку). Джина, мой психотерапевт из клиники, считает, что я была не в себе и делала то, что считала правильным. Но в ответ я всегда говорю ей: Элизатоже была не в себе, но Элизавсе же должна нести ответственность, так же как и я, потому что причинять вред другим нельзя ни при каких обстоятельствах.