Книга Хозяин острова Эйлин-Мор, страница 20 – Сергей Мельников

Я натянул прорезиненный макинтош Роя, моего зятя, и осторожно, не наступая на скрипящие половицы, подошел к спальне. Дом дочери вызывал странные чувства: будто сменились хозяева, и я крадусь сквозь до боли знакомые комнаты, уже обжитые чужими людьми.

Спальня Роя и Шинейд была открыта. Дочь спала одна, разметав по подушке свои великолепные медные волосы. Рой, наверное, застрял в Сторновее из-за непогоды, нализался пива и тискает какую-нибудь портовую шлюху, страшную, как мое нынешнее существование, но не мне морали читать. На всякий случай я подпер шваброй дверь и двинулся дальше.

Перед комнатой внука вновь пришлось задержаться. Сердце билось в ушах так громко, что перекрывало шум бури. Медленно выдохнув, я потянул ручку. Смазанные петли не скрипнули. Не всегда хорошо быть таким хозяйственным, как Рой. Шонни, мой мальчик, спал в своей кровати. Он вытянулся, повзрослел, ему уже двенадцать лет. Я присел рядом на стул. Когда-то Шинейд читала ему сказки перед сном; ребенок вырос и уже давно читает сам, а стул возле кровати так и стоит.

Задержав дыхание, я склонился над ним, услышал, как мерно бьется его сердце, как тихо сопит его вздернутый носик. Протянул руку, чтобы коснуться его, и удержался. Темно-русые волосы он унаследовал от Роя, а лицом был удивительно похож на меня в его возрасте. Ох, сколько женских слез прольется на наших островах, когда он подрастет. Если подрастет…

Я откинулся на спинку и посмотрел в окно. Рваные тучи неслись по небу, то открывая, то снова пряча диск луны. Ее свет освещал мое лицо, оставляя все, что ниже кончика носа, в тени. Во мне многое изменилось с того проклятого дня, когда я очнулся на дне. Например, я начал чувствовать свет. Лунный – спокойный, он похож на нежное касание первого весеннего солнца, каким я его помню. Сейчас от такого касания кожа полыхнет огнем, и я сойду с ума от боли.

Я сильно злюсь на Тома Маршалла, хоть и понимаю, что напрасно. Никто из нас, семерых охотников Морского Хозяина, себе не принадлежит: наша жизнь хуже смерти, а наказание за непослушание – намного страшнее нашей жизни.

Какой-то особенно сильный порыв ветра стукнул в окно так, что стекла зазвенели. Шон подскочил на кровати и сел, протирая кулаками глаза. Я замер, не шевелясь, понимая, что уже ничего не смогу изменить, и проклиная себя за эту слабость. Шон оторвал руки от глаз и увидел меня, в его широко распахнутый рот хлынул воздух, который сейчас превратится в истошный крик, но вдруг он застыл, задохнувшись, и прошептал:

– Деда?

Я прикрыл рот рукой, чтоб случайный лучик света не сверкнул на моих игольно-острых зубах, и тихо сказал:

– Да, Шонни, это я, твой дедушка Дон.

Шон вскочил, чтобы кинуться ко мне, но я выставил руку.

– Нет, Шонни, тебе нельзя меня касаться, присядь.

– Ты привидение? – спросил он. – Ты ведь умер, деда!

Я с гордостью и восхищением смотрел на своего внука: в его глазах не было страха. Только любовь и тоска.

– Да, Шонни, умер, но я хорошо себя вел, и мне разрешили на тебя посмотреть. Только касаться нельзя: одно прикосновение, и я развеюсь, как дым.

Мальчик сел, поджав ноги, луна светила ему в затылок, но я хорошо вижу в темноте, вижу даже такие мельчайшие детали, как маленькая слезинка, бегущая по его примятой от сна щеке.

– Не плачь, Шон, – шепнул я. – Ты мужчина. В жизни будет много потерь, надо учиться с ними справляться.