Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 118 – Джордан Проссер

Куда б ни отправилась она и что бы ни делала, Ориана ловила себя на том, что думает о своем далматинце. Однажды она спросит у своего терапевта, почему это ее детский домашний питомец по-прежнему вызывает у нее в животе такой маятник – почему простое упоминание о нем ощущается так, словно цепляешься заусенцем за кусок ворсистой ткани. Бильярдный шар у нее в горле. Давление изнутри на глаза. Почему это Лото до сих пор – единственное существо, из-за которого она способна заплакать: не ее партнер, не мать, не отец, не страна ее и даже не Реми.

У собаки есть только тот дом, какой вы ей даете, ответил терапевт.

Ориана думает о Лото каждый день до сих пор – и какая-то малая ее часть, та, что едва ль не полностью загашена миром, часть слегка наивная и детская, та, которую, наверное, лучше всего описать словом надежда, – так вот, этой части нравится воображать, будто Лото и посейчас где-то там, в том городке у взорванного моста, лакает холодную воду из реки, носится по буковой роще, а хвост его тяп-тяп-тяпает по свежему снегу в полях.

У некоторых бодунов есть сила менять то, каким видишь мир, – преуменьшать любую доброту, какую познал, от чего то и дело запинаешься, глаза у тебя на мокром месте, во рту сухо, а в мозгу нафталин, превращаешься в одноклеточный, сам себя ненавидящий организм. А еще бывают бодуны, какой случился у группы на следующий день после смерти Зандера.

В своей спешке избавиться от всех наркотиков и продуктов фармацевтики в пентхаусе Ладлоу также смыли в горшок все болеутоляющие. В холодильнике ничего не осталось, кроме сливочной помойки вчерашней смеси для пинья-колады, полупустой пачки сырных ломтиков и одинокого грейпфрута. Краны по всей гостинице откашливались бурой жижей после взрыва где-то на трубопроводе накануне ночью. Это означало, что к тому же всего в нескольких кварталах от них беспрерывно долбили отбойные молотки. Солнце еще не успело взойти, а температура уже поднялась до двадцати восьми, поэтому «Приемлемые», их свита и их ученые гости просто сидели как можно неподвижнее, не зажигая света и не раздвигая жалюзи: спать было слишком мучительно, шевелиться – слишком похмельно, а выбредать наружу – слишком страшно, как ни вопили тела их, требуя подкрепления.

После того как стремительно оторвались от погони через весь город, раскололи кавалькаду, два раза сменили машины и много часов прятались в заброшенной кулинарии, Ориана и Джулиан возвращаются, как раз когда дневная жара пропекает разлитый на ковре возле кухни синий кюрасао, наполняя все апартаменты зловонием бухла. Аша они находят на кухне – он лежит ниц на плитках пола; Ладлоу – в амфитеатре, массируют участки оголенной кожи о мягкий ковер; Эйбел, Эдвина и Клио стараются извлечь Минни из-под душа, который стал холодным много часов назад, но она отказывается его покидать; Фьють и Данте – в спальнях, сонно помаргивают, на щеках и губах у них – засохшие слезы и рвота; а Шкура расхаживает взад-вперед по столовой, воздевая громоздкий сотовый телефон к потолку и пытаясь поймать сигнал, хотя все уже давно сообразили, что сотовую сеть глушат. Джулиан и Ориана рассказывают им обо мне – или, по крайней мере, излагают ту случайную ложь, которую Ориана измыслила в лифте по пути наверх. Что-то насчет того, как поехали еще за Б, обычная проверка на дорогах, старый добрый Уэсли ради команды отвлек огонь на себя. А потом остальные рассказывают им о Зандере – или, по крайней мере, излагают упрощенную версию: легкий перебор с каплями и несчастный случай у бассейна. Не включают в нее десятки зевак, рывок милосердия вниз по лестнице с четырнадцатого этажа, психоз, переживаемый ныне в плюющемся душе кандидаткой наук.