Книга Нортланд, страница 101 – Дария Беляева

Ее тело покрывали набухшие кровью следы от плети, вскрытые ножом, как нарывы. Рейнхард показал ей язык, проходя мимо. А я так и не решиласьпосмотреть в ее лицо.

Он закрыл меня в соседней комнате, так что при желании я могла подглядывать за ним. Но я не хотела ничего, кроме как лечь в кровать и закрыть глаза. К счастью, это мое желание оказалось выполнимым. Я залезла в испачканную кровью и пятнами спермы кровать и засунула голову под подушку.

Шум в ушах был как шторм, море моего разума было неспокойным, а берега я совсем не видела.

Рейнхард пришел за мной. Когда он открыл дверь, я посмотрела не на него, а на Роми рядом с ним. Роскошная одежда на ней была порвана и приблизилась теперь по своему качеству к тому, что она предпочитала носить в своей обычной жизни. Сначала я не увидела на ней никаких следов ножа, огня или плети, однако открытая кожа в местах, где порвалась одежда, сама походила на раны.

— Роми!

Она подняла руку, с трудом, словно бы несла в ней что-то тяжелое, без инициативы помахала мне. Я кинулась обнимать ее, но она отпрянула. Только, когда Роми развернулась, я поняла, почему. Блузка на ее спине вся пропиталась кровью.

— Роми, я…

Роми развернулась с неожиданной ловкостью, щелкнула меня по носу.

— Не ной.

— Ладно, — сказала я. Снова потянулась ее обнять, но на этот раз отпрянула сама.

— Что ж, — сказал Рейнхард. — Давайте завершим эту сцену счастливого воссоединения. Если, конечно, вы спешите.

Мы тут же, словно по команде, повернулись к нему, готовые идти за ним, куда он скажет и делать все, что он скажет. Влияние — это просто, даже слишком. Он мог спасти нас, поэтому слушаться его казалось чем-то само собой разумеющимся. Мы шли за ним, словно овечки, но какое же это было облегчение — подчиниться кому-то, кто видим и значим, кто правда что-то может.

Мы с Роми не разговаривали. Я не знала, что ей сказать, как помочь ей жить дальше. У меня не было слов, не было соответствующего опыта, я боялась ее, как боятся слабых и больных людей. Не потому, что они могут причинить тебе вред, а потому, что ты можешь причинить вред им. Она казалась хрупкой, как стекло.

Мы спустились вниз и никто не остановил нас, словно бы мы не вполне существовали. На нас обращали внимания не больше, чем на плащ Рейнхарда. Он отмечался, проходил контроль, разговаривал с кем-то, а мы стояли тихо, боясь лишний раз вдохнуть. Я больше не переживала о том, что я невидима. Я хотела сократить свое существование до как можно более крохотного масштаба, я хотела, чтобы никто меня не замечал.

Трагедия и одновременно грамотная политическая стратегия Нортланда заключалась в том, что любого человека можно было довести до такого состояния. Разными методами, но любого. И вот уже никому не хочется быть видимым, значимым, реальным. Я понимала, что после этойночи смогу принять много больше. Права, обязанности, общество — все это были просто слова по сравнению с тем, что происходило в Доме Жестокости. Все, что мне нужно было теперь — это покорность, гарантирующая, что я останусь целой хотя бы ненадолго.

Даже не навсегда. Быть может, крошка Эрика Байер, ты не героиня, но разве ты готова быть героиней с избытком воли и недостатком конечностей?

Дом Жестокости однажды явят Нортланду официально, когда все будут готовы. И тогда станет ясно — может быть еще хуже. Дом Жестокости нужен, чтобы показать, что значит хуже, где на самом деле ужас и боль.