Книга Марк Антоний, страница 87 – Дария Беляева

И в тот момент я понял это со всей ясностью.

Я сказал:

— Ты совсем не знаешь своего сына.

— Да как ты смеешь…

Но я продолжил:

— И не знаешь, что он любит тебя, и ему хочется, чтобы ты его заметил. Если ты его заметишь, я растворюсь с рассветом, как ведьмин морок, не переживай.

Он помолчал, рассматривая меня, словно и вправду засомневался в моей реальности, а потом сказал:

— Уйди отсюда.

И я ушел, с новым осознанием: Курион-старший был добрым человеком, пусть и всегда старательно это скрывал за своей вспыльчивостью и ворчливостью.

Я возвращался домой с чувством, что у меня нет отца, который мог бы меня заметить. И еще с одним чувством, которое преследовало меня после много лет — чувством безнадежной испорченности.

И я не думал о вас, думал о том, чего у меня нет, а не о том, что у меня есть.

Знаешь, что самое забавное? Я не забывал бегать по утрам, но умудрился забыть о том, что я глава своей семьи. Когда я вернулся, мама сказала просто:

— У тебя есть тридцать дней, или ты потеряешь свободу. И твои братья, возможно, тоже.

Она сказала, что документы ждут меня в кабинете отчима.

— Я не нашла твою печать, найди и поставь, где нужно, пожалуйста.

Мама меня не упрекала и не ругала. Было еще очень рано, и она наблюдала за Миртией на кухне. Мама очень любила смотреть, как Миртия готовит, это ее успокаивало. Наверное, потому, что так мама делала, когда была совсем маленькой.

Я сказал:

— Только я посплю.

— Хорошо, — ответила мама. — Иди, спи. Скажи Энии постелить тебе постель.

Она была такой спокойной, такой ледяной, и я понял, что она разочарована. В коридоре я встретил тебя, ты был сонный и зевал, и я обнял тебя, и сказал,как скучал, а ты сказал, что тоже по мне скучал, и любишь меня, и почему я так надолго пропал, и что ты читал мои пьяные письма, и они дурацкие.

А потом ты сказал:

— Но ты все-таки не дома, да, и не тебя донимают кредиторы. Потому что ты у нас не бываешь. Но ты у нас в семье главный, не так ли? Публия больше нет, он с ними не договорится. Никто с ними не договорится, кроме тебя.

Ты так мне доверял, милый друг, Гай, к примеру, грубо ругался часа полтора, называл меня швалью и предателем семьи.

Я склонен был согласиться с ним, но именно твои слова оказали на меня нужное воздействие. Твои слова и вид нашего холодного запустелого дома с большими, темными тенями по углам, похожими на копоть, и пустым имплювием, и запахом сырости.

Я, в своей дорогой одежде, купленной Курионом, смотрелся здесь дико и неестественно, и становилось очевидно, насколько мы нищие, и насколько чужой жизнью я живу.

Кроме того, изрядно отрезвляли документы на продажу практически всего нашего имущества, рабов и недвижимости, всего, что осталось от Публия.

Весьма печально. Но я был бы не я, если бы решал проблему упорным трудом.

Некоторое время я метался по дому, не зная, что делать. Я не хотел подписывать эти документы, они означали, что мы превращаемся в нищих и забываем все о нашей предыдущей жизни. Позор на весь наш род на долгие-долгие годы, и спустя поколения все будут помнить, как облажался великолепный Марк Антоний.

Помнят ведь до сих пор моего отца под когноменом Критский.

Милый друг, ты весь день пытался меня успокоить, а Гай говорил:

— Правильно, правильно, пусть у него хоть немного голова поболит.