Книга Марк Антоний, страница 88 – Дария Беляева

Я судорожно думал, как выкрутиться, и выходило, что все мои друзья детства недостаточно богаты, да и не общаемся мы больше, а нынешний мой круг общения состоит из Куриона и всякого сброда, которым мы верховодили.

Курион никак не мог дать мне требуемую сумму, она была слишком крупной, к таким деньгам у него не было доступа.

Выходило, что мы в ловушке. Нам предстояло продать все или потерять свободу.

Но нет, Курион не выходил у меня из головы. Можно ведь что-то подделать, думал я, как-то можно ведь все устроить, Курион поймет и поможет, он ведь мой лучший друг.

Но тогда отец точно выгонит его с позором, отречется от него!

Вдруг, Луций, вспышкаосенила мой разум, и я почувствовал теплую, радостную энергию, идущую от макушки к кончикам пальцев, тот огонь, о котором бесконечно говорят стоики, я почувствовал, как он горит и путешествует внутри. Вдохновение было таким сильным, что походило не то на сексуальную разрядку, не то на удар по голове.

Я вспомнил глаза Куриона-старшего в тот момент, когда он показался мне добрым.

Идея была безумная, но по-настоящему сильно нас вдохновляет именно то, что превосходит нормальное, очевидное течение дней.

Курион-старший ненавидел меня, но эти его глаза — они не могли обмануть.

Да и мне было, что ему предложить.

Перво-наперво я встретился с Курионом и сказал, что надо хорошенечко покутить. Так, чтобы аж звенело внутри на утро! В процессе я посвятил его в свой план.

— Да ладно, — сказал Курион. — Да он никогда не согласится.

— Ты не знаешь своего отца так, как знаю его я.

— Прекрати смеяться, Антоний, лучше скажи: мы и вправду больше не встретимся? Тогда ты с ума сошел!

Я махнул рукой.

— А, не! Сделаем небольшой перерыв. Ну и будем осторожнее, это не помешает. Ты хочешь помочь своему дорогому другу Антонию или нет?

Курион помолчал, рассматривая меня недоверчиво, потом кивнул.

Уверенность меня не покидала до самого рассвета. А на рассвете мы с Курионом заявились к нему домой, горланя песни. Спустился по лестнице его отец и, хватаясь за сердце, стал восклицать:

— Ты сведешь меня в могилу, мальчик!

Курион только смеялся.

— Я спать, папа, спать!

Я держался нагло, и, когда Курион пошел к себе, развернулся, чтобы уйти. Как я и ожидал, Курион-старший окликнул меня:

— Марк Антоний!

Я остановился.

— Ну что же ты с ним делаешь? — спросил меня Курион-старший. — Как тебе совести-то хватает? Он такой талантливый, умный мальчик!

— А он об этом знает? — спросил я, не оборачиваясь.

— У него большое будущее, — сказал Курион-старший. Я, наконец, посмотрел на него.

— Он — мой единственный сын, — продолжал Курион-старший. — Ты, бессовестный, забираешь моего единственного сына. Да как у тебя хватает совести ломать его жизнь?

О, эти сетования несчастного родителя, не способного понять, что происходит с его ребенком — словно крики обезумевшей птицы. Я смотрел на него холодно, надменно, вовсе не своим взглядом, но таким, какогоон от меня ожидал.

Луций, братец, я затеял в ту ночь очень опасную игру. Разозли я Куриона-старшего слишком сильно, и проблем не избежать. Но я должен был сыграть перед ним Куриона, с его злостью и холодностью к отцу, а потом — показать свою слабость и уязвимость.

И я не отрицал ни одно обвинение, выдуманное им. Да, конечно, это я испортил славный характер его замечательного сына.