Книга Марк Антоний, страница 84 – Дария Беляева

— Спрячь их, — говорила я. — Их не должны найти. Спрячь.

Но она, скажу тебе честно, не понимала ни единого слова. Думаю, она даже не особенно понимала, сколько я дал денег, так что в монетках порадовал ее скорее уж блеск.

Когда мы вышли из борделя, было уже светло. В носу у меня щипало от бухла и благовоний, и то и другое было дурным. Курион сказал:

— А где деньги?

Я пожал плечами.

— Я отдал проститутке.

— Надеюсь, за извращения, — сказалКурион. — Тогда эти деньги пошли впрок.

— Хорошее вложение, — сказал я. Еще какое-то время мы сидели на ступеньках борделя, вытянув ноги, и шлюхи ходили мимо нас, демонстрируя самое интересное. Потом старшая из местных волчиц, годившаяся только на то, чтобы рычать на молодняк, выгнала нас. И мы пошли бродить по рассветной Субуре, отпахшей вином и потом, уже не такой многолюдной, но все такой же тесной.

Я сказал:

— А клево было. И мы даже что-то помним.

— Говори за себя, — ответил Курион, прижимая руку ко лбу. — Как же болит голова, Антоний. И ты спиздил наши деньги на дорогу. Теперь нам придется идти пешком.

К рассвету стало холодно, и я, весь взмокший, дрожал, не то от этого холода, не то от покидавшего меня опьянения.

— А ты правда ненавидишь своего отца? — спросил я. — Ну, как ты сказал мне.

— А что? — спросил Курион.

— Да просто любопытно. Или ты просто так сказал?

Он вроде как даже обиделся. К рассвету характер Куриона вообще изрядно дурнел.

— Конечно, не просто так.

— А почему? — спросил я.

Курион пожал плечами.

— Не знаю. Он хочет, чтобы я был тем, кем я не являюсь.

— То есть, чтобы ты не бухал?

Как по мне, у него были глупые причины ненавидеть Куриона-старшего. Я их не понимал. Так я ему и сказал:

— Не понимаю тебя. Я любил отца и отчима. Теперь мне так тяжело, что они оба умерли. Я бы хотел, чтобы у меня был отец снова.

— Да, — сказал Курион. — Но не такой зануда, как мой. Я думаю, он меня тоже ненавидит. Я всегда не тот, кто ему нужен.

Все это мы говорили очень сдержанно, с заторможенностью, умственной и эмоциональной, свойственной трезвеющим людям. Я начинал чувствовать боль в скуле, из разбитой губы снова засочилась моя великолепная кровь.

Вдруг Курион воскликнул:

— Я знаю, где еще нагреться!

— У нас же денег нет, — сказал я.

— Да там мой хороший знакомый!

И мы заскочили к какому-то лавочнику, не то только открывшему свое заведение, не то собиравшемуся закрываться, он дал Куриону в долг поламфоры крепкого вина, которое больше напомнило мне уксус.

Но все-таки лучше, чем ничего вообще, правда? Я и не заметил, как мы распили это вино, а потом (по уже истощенному выпивкой сознанию вино ударило еще сильнее) выяснилось, что мы, обнявшись, сидели прямо на камнях и плакали.

Я говорил:

— Мне так жаль тебя, друг Курион, ты не знал отцовской любви и принятия! Твой отец должен простить тебе то, что ты есть ты, и полюбить тебя, ведь ты его кровь и его продолжение!

А Курион говорил:

— Мой бедный Марк Антоний! Тебя окружает смерть!

Вокруг нас ходили люди, открывались лавочки, и утро набирало силу, а мы все плакали и плакали, горько сетуя на злодейку-судьбу.

Потом мы поднялись и отряхнулись от грязи (моя одежда была испачкана вином, прожжена, я лишился плаща и, честно говоря, отряхиваться от грязи я мог и не стараться).

— А, может, пойдем ко мне? — спросил я. — Мой отец нас точно не выгонит, раз у меня его нет. Я — глава семьи.