Книга Марк Антоний, страница 268 – Дария Беляева

Доволен ли я собой? Отчасти. Я не разворовал все, что мог, зарабатывая, в основном, на продаже должностей, и постарался сохранить и даже приумножить государственные деньги, чтобы помочь нуждающимся.

Мне не были безразличны бедные, что бы ты ни думал на этот счет. Я никогда не бывал таким сентиментальным в отношении нищеты, как ты, но я хотел кому-то помочь. Не сильно напрягаясь, конечно, и по мере сил.

В любом случае, все шло куда лучше, чем когда Цезарь оставил меня в Риме во время гражданской войны. Не однозначно хорошо, но — лучше. И я часто мечтал о том,что Цезарь посмотрит на плоды моих трудов и увидит, как я изменился, стал серьезнее и ответственнее.

Меньше выпивки, больше дела. Меньше воровства, больше законов. Марк Антоний — великий молодец, можно говорить о нем, что угодно, но одно абсолютно нерушимо — он превзошел сам себя. Ему это было не сложно, учитывая, что, находясь у власти в прошлый раз, он дико набухивался и лез в колесницу, запряженную львами.

А потом вернулся из Греции приятный молодой человек. Звали его тогда Гай Октавий Фурин, у него было весьма скромное происхождение и не менее скромное финансовое положение.

Я уже видел Октавиана прежде, но никогда с ним особенно не общался, он меня не интересовал, слишком уж был юн, я и не представлял, что мне когда-нибудь придется с ним столкнуться, хотя Цезарь явно видел в нем что-то с самого начала.

А Цезарь, как ты знаешь, ошибся лишь один раз, и это привело к его смерти. В остальном он неизменно оказывался прав.

Октавиан прибыл в Рим вместе со своей группой поддержки, двумя мальчишками, один из которых, Марк Агриппа, в конце концов, разобьет меня на море. Чудной он, этот мир, правда?

Так вот, Октавиан все жаждал со мной встретиться, и я оказал ему эту честь не сразу, хотя и довольно скоро.

Принял я его вполне официально и, помню, подумал еще: чего мне бояться восемнадцатилетнего юнца, пусть он и наследник Цезаря по завещанию, разве в силах он распорядиться всем этим, если даже я не могу?

Помню, как он вошел. На лице его были еще следы недомогания (он всегда отличался слабым здоровьем), он был очень бледен, руки дрожали, но не от волнения, скорее, от слабости. На лице его пробивалась куцая борода, которую он отрастил до совершеннейшего неприличия, демонстрируя всем желающим и нет свой траур по Цезарю.

А я сидел чисто выбритый и почти трезвый, и думал, что мое положение совершенно нерушимо.

Я зевнул, потом сказал:

— Что ж, Октавий, рад тебя видеть. Как дела, наследничек?

— Приветствую тебя, Марк Антоний, — ответил он с осторожной, спокойной улыбкой. Я ему не нравился. Отчасти благодаря Цицерону, отчасти потому, что его всегда раздражала моя шумливость и претенциозность.

Октавиан был человеком простым и скромным, во всяком случае, с виду.

— Не Октавий, — добавил он. — Теперь мое имя Гай Юлий Цезарь. Я прошу называтьменя так.

— Гай Юлий Цезарь Октавиан, — сказал я, напомнив ему, что, по правилам, первая фамилия, в слегка измененном виде, сохраняется за человеком, не давая забыть о его происхождении.

— Да, если быть точным, — ответил он, впрочем, не выразив видимого недовольства. — Если тебе это удобно, можешь называть меня полным именем.

Вот это гонор, подумал я и засмеялся.

— Ну хорошо, дружок, — сказал я. — Гай Юлий Цезарь Октавиан, с чем ты ко мне пришел?