Книга Марк Антоний, страница 262 – Дария Беляева

Я махнул рукой Эроту, и он передал мне черный блестящий пакет для мусора. Я вытащил из него окровавленную тогу.

— Смотрите! Вот эти раны! Вот эта кровь! Вот кровь человека, что стремился к вам всем сердцем! Это сердце пусто и обескровлено теперь, в нем нет больше ни любви, ни огня. И разве не сироты мы после этого? Я осиротел, мартовские иды забрали у меня заступника, и лишь его кровь остается мне, как доказательство жизни, которая билась в этом теле.

Я поцеловал тогу Цезаря, ощутив запах крови. О боги, в тот момент я вспомнил и своего родного отца, и Публия, и Цезаря. Три горестных волны накрыли меня одна за другой, и я понял, как я одинок, как крошечен во Вселенной.

Я горько заплакал, и слезы мои смешались с кровью Цезаря.

— Как одиноки мы, — вскричал я. — Теперь мы лишены любви и покровительства, и можем лишь, гуляя по общественным садам, вспоминать, что когда-то о нас заботились. Отец Отечества ушел! Другого отца не будет! Безжалостная смерть забрала у нас наше небо, и теперь, поднимая голову, я смотрю в такую темноту, какой прежде и не представлял. Как бы я хотел спросить Цезаря, что делать с вами, мои друзья, мои ягнята! В мудрости своей Цезарь оставил множество поручений и законов, которые еще необходимо принять. Но разве бездушные буквы, пусть и складывающиеся в самые мудрые слова, могут заменить нам живого Цезаря, думающего о нас неустанно. Нет! Мы в мире одиночества и пустоты!

Я бросил тогу в толпу и открутил крышку от канистры с бензином.

— Больше нет смысла ни в чем! — сказал я. —Пусть горит это тело, потому что оно безмолвно и безлюбовно.

Я принялся обливать кипарисовые ветви и деревяшки в остове будущего погребального костра бензином. Потом облил и тело Цезаря.

— Пусть горит! — кричал я. — Что они сотворили! Пусть оно теперь горит! Властолюбцы, убийцы отца, сердце мое не станет величать их друзьями народа! Убийца отца — вечный враг детей, так почему же убийцы Цезаря разгуливают по городу, который он оставил вам?

Я взял у Эрота факел и поджег погребальный костер в разных местах, обойдя его по кругу и окинув взглядом людей.

Сначала моя речь была такой громкой в тишине, но постепенно тонула в воплях согласия и горечи. Люди плакали и стонали, кричали, просили Цезаря простить их и вернуться. Костер Цезаря занялся, и люди принялись кидать ему пищу. Как и тогда, с Клодием, это были скамьи, оконные рамы, выломанные наспех, столы термополиев.

Я всему учился у Клодия. Обессиленный, я запрокинул голову и заплакал. Тут-то я и осознал свое горе в полной мере. До того, поглощенный собственной речью, я играл, но теперь силы покинули меня.

Впрочем, мои безмолвные слезы возбудили толпу еще больше.

Последний костер Цезаря горел все ярче и стремился все выше, мне казалось, он достал почти до неба, и рос еще и еще. А вместе с ним росла ярость толпы. В конце концов, люди, соорудив себе на скорую руку факелы, которые зажгли от погребального костра, ринулись в разные стороны, к домам заговорщиков.

— Смерть им! Смерть убийцам! Смерть убийцам, да здравствует Цезарь!

Что касается меня, я вдруг почувствовал себя так плохо, что осел на землю.

Разом вспомнились мне все, кого я потерял, и встала передо мной плотная пелена бессилия перед смертью.

Но в остальном я был всесилен, поверь мне.