Книга Марк Антоний, страница 21 – Дария Беляева

Это правда. Почти во всем мы были схожи: одинаково красивы, одинаково прожорливы, одинаково смешливы, одинаково жадны. Чем старше я становлюсь, тем больше нахожу в себе с ним похожего. Это меня и радует и пугает. Радует, потому что часть меня, детская часть, все еще любит его невероятно, а пугает, потому что я вынужден был прожить жизнь, похожую на его жизнь, и бессовестно упивался этой жизнью, но в то же время я никогда не был настолько зол, как он, и не хотел быть таковым.

Гай тоже предположил как-то, что я его сын. Но он не прав, и вот почему, слушай внимательно, этого я тебе тоже не рассказывал.

В том вечере, как ты понимаешь, было крайне мало веселого, хотя я и старался состроить хорошенькую мину, чтобы не выдать перед вами волнения. Мать сослалась на плохое самочувствие и ушла к себе, но я боялся оставлять ее, и не знал, что делать.

Я понимал, что она не тронет нас с вами, просто не способна на это. Но она вполне могла сделать что-нибудь с собой. Потому, что не видела выхода из сложившейся ситуации, а нынешний официальный глава нашей семьи, мой дядя, не спешил ей помогать, хотя в это время как раз жил в Остии (какие-то делав порту, не помню уже), рядом с нами, и все об этом знали.

В этом, решил я, корень проблемы.

Ночью, когда вы, мои ягнята, легли спать, ни о чем не ведая, я поднял Эрота. Ну, ты же помнишь Эрота, внук нашей Миртии. Он остался в доме самым юным рабом, потому как Миртию мама любила невероятно, и она никогда бы не продала ни ее дочь, ни внука, даже в самой отчаянной ситуации. Был он тогда твоим ровесником, но его я воспринимал намного старше, может, благодаря высокому росту, или оттого, что он был так серьезен. Так повелось, что Эрот был моим личным помощником, и нам обоим нравилась эта игра. Я доверял ему свои важные детские дела, а он исполнял их в лучшем виде. В эту игру мы с ним продолжаем играть всю нашу жизнь, вплоть до сегодняшнего дня.

Так вот, я разбудил его, спросонья он то и дело зажмуривался.

— Подай мне письменные принадлежности, — сказал я. Просьба для меня, как ты понимаешь, очень необычная.

— У меня для тебя очень важное задание. За него я щедро награжу тебя.

Как ты понимаешь, в лучшем случае он мог рассчитывать на сухофрукты за обедом, но нам обоим нравилась атмосфера торжественности и официальности.

Мы шептались совсем тихонько, чтобы не разбудить Миртию или еще кого-нибудь из немногочисленных слуг, потом аккуратно вышли в нашу крохотную, тесную столовую.

Эрот ушел воровать письменные принадлежности, а я остался стоять, вдыхая затхлый запах подступающей бедности. Все было, помню, совсем черным, и стены, казалось, сжимались и разжимались, будто дом дышал, тяжело и старчески.

Затем я увидел далекий желтый огонек — Эрот нес лампу. Под ее колеблющимся светом я написал вот что:

"Гаю Антонию Гибриде, от племянника его, Марка Антония, только в руки и срочно.

Будь здоров, дядя!

Наше положение ныне ужасающее. Я вполне понимаю, что у тебя достаточно своих дел и проблем, однако сегодняшний вечер прошел так: мать порезала себе руку стилусом и ушла, сказавшись больной, я боюсь, как бы не случилось страшного. Ты необходим нам сейчас, пожалуйста, прибудь как можно скорее. Дело не терпит отлагательств, а если бы терпело, я написал бы тебе при свете солнца."