Книга Марк Антоний, страница 203 – Дария Беляева

И громкие, радостные крики солдат, засидевшихся без дела, солдат, истово любящих своего полководца.

Прекрасная речь. Цезарь умел говорить с солдатами просто и ясно. Это несколько отличалось от его обычной манеры, наедине он становился мягче, рассудительнее и холоднее, но я бы не сказал, что, разговаривая с солдатами, он надевал маску.

Скорее такова была часть его натуры, в обычном, личном общении дремлющая. Мне сложно судить, я всегда один и тот же, что с солдатами, что с друзьями, что с родной матерью. Цезарь — натура куда более многогранная.

Так вот, несмотря на то, что речь его была куда проще, куда однозначнее, чем то, что я услышал у Рубикона, она мне понравилась.

В ней имелась вся нужная энергия, готовность победить, без которой обречено на провал казалось бы самое беспроигрышное дело. С ней же любое упадочное предприятие приобретает священный ореол и оканчивается победой.

Только человеческая воля решает все на самом деле.

Так вот, я жаждал действия. И я понимал, что силы не равны, что за Помпеем — Рим, а за нами только мы сами. Но я знал, что умру за дело прекрасного человека, который, я искренне так считаю, прав, и что рядом будут мои друзья, и ребята, о которых я заботился, и с которыми мы прошли через столь многое.

Я знал, что сделаю все от меня зависящее, ну а большего мне и не нужно. Вот такая простая правда, от которой я позже отвык.

Меня охватило радостное чувство, предвкушение, ощущение биения самой жизни, и я сказал Куриону:

— Дорогой мой друг, я был к тебе несправедлив.

Курион был настроен куда более мрачно.

— Теперь мы умрем, — сказал он. — Так что нет смысла ссориться, Антоний. Я рад, что мы были друзьями.

— И есть друзья, — сказал я. — Мое предложение Лонгину было фальшивкой. Я не собирался быть его другом. То есть, мы друзья, но не…

— Я понял, это же так тупо прозвучало, — сказал Курион. — Я имею в виду, я влюбился в Фульвию, вот и все. Тебя не было рядом, и я не думал, что, когда ты вернешься, ты захочешь ее.

— Думал, — сказал я. — Или почему ты так переживал, когда я пришел к вам домой?

— И то верно, — ответил Курион. — Ты меня подловил. Думал. И стыдился. Но я ее любил, и мне было тяжело без нее, и я не выдержал. Все получилось как-то само собой. Меньше всего я размышлял о том, что будет дальше.

— Спасибо за честность.

— Ну вот, — сказал Курион. — Ты опять. Началось.

— Не, — я махнул рукой. — Не началось. Правда спасибо и правда — за честность. Я не имею права злиться, потому что если б я был на твоем месте, то поступил бы точно так же. Да и что теперь ругаться, если мы, может быть, умрем так скоро? Важно, как мы веселились, а не как мы грустили.

И Курион улыбнулся, продемонстрировав мне свои кривые зубы.

— Да, — сказал он. — Чего у нас не отнять!

— Бухали, как скотины.

— Это точно. Так никто не бухал.

— Из молодых, по крайней мере.

— А старым уже и здоровье не позволяло.

Мы засмеялись, и я обрадовался, что, вот, мы помирились. Не хочу уходить, досадив кому-то. А я весьма многим испортил жизнь. Но я не хочу вот так все оставлять, Луций, великолепное Солнце, я теперь перед всеми извиняюсь и стараюсь загладить дурное, хотя бы добрым словом, если уже ничего не исправишь. Близость смерти учит нас этому. Когда жизнь быстра и бесконечна, мы просто не замечаем, как причиняем друг другу боль.