Книга Марк Антоний, страница 204 – Дария Беляева

С легким сердцем я подходил к Рубикону. Конь подо мною был спокоен и ласков, он по мне соскучился. Я ехал рядом с Цезарем, и Цезарь сказал мне:

— Антоний, не так часто человеку достается честь принимать решения, которые изменят судьбы народов.

— Да, — сказал я. — Обычно такие решения остаются за богами.

— Но если боги доверяют их нам, — сказал Цезарь. — То необходимо быть смелыми.

— Это точно, — сказал я. — Красиво сказано.

— Красиво сказано у Менандра. Как там? "Жребий брошен"?

А я думал о Гае. Он тогда, стремясь завоевать свою Квинтилию, решил стать героем, помнишь? Он воевал в Иллирии вместе с Доллабеллой, и я думал, как он справится.

Думал я и о тебе, Луций, ты тогда еще оставался в Азии после окончания твоей квестуры. И о маме думал, о том, какона меня ждет, или уже не ждет.

Момент был, конечно, красивый — звездная ночь, черная вода, сочный кусок луны, близящийся к своему завершению. Лицо Цезаря было светлым, почти серебристым. Он выглядел очень величественно, божественно даже.

Какое прекрасное лицо, подумал я, как удивительно оно в сегодняшнюю ночь. Жаль, что с нами нет художника или скульптора, чтобы его запечатлеть.

Я знал, мне подсказывало какое-то странное, неведомое чутье, что таким лицо Цезаря не будет уже никогда.

И сколько ни пытались потом ваятели и художники, нет, они не могли воспроизвести того человека, который собирался перейти Рубикон.

Один мужик говорил мне, что в каждой жизни есть хотя бы минута, когда боги смотрят на человека с неусыпным вниманием и думают: а не равен ли он нам?

Звучит как богохульство, я понимаю.

Но, думаю, именно Рубикон стал для Цезаря таким моментом. Вечная смелость, которую не забудут в веках. Смелость и волюнтаризм, но почему бы и нет?

Вода была черной-черной, и иногда в ней мелькало что-то белое. Я думал, это рыба. Рыбьи брюшки. Вот о какой нелепости я размышлял, совершая едва ли не самый важный переход в истории.

Рыба или не рыба?

Наверное, все-таки рыба.

Нет, ты можешь себе представить? Это сейчас я осознаю, сколь многое изменилось (и, боюсь, я — лишь последнее препятствие на пути окончательной смены эпох), а тогда думал обо всяких мелочах. О моих близких, о рыбе, о луне, о том, как выглядит сейчас Цезарь, и вот бы ему художника, вспоминались какие-то смешные (именно смешные!) моменты из моего трибуната.

Река была такой холодной, оно и понятно. Из-под копыт моего коня летели брызги, они попадали мне на нос, совершенно ледяные, и заставляли чихать.

Курион, помню, отшатнулся от меня, наверное, мой резкий чих вырвал его из каких-то собственных мыслей. Я уверен, они были такими же простыми: о Фульвии, о сыне, а, может быть, он тоже видел этих бледных рыб в черной воде.

Вот так. А хочется написать, что я, великолепный Марк Антоний, размышлял о грядущей победе или хотя бы о славной смерти, о поражении, которое самого себя стоит.

Но нет, милый друг, перейти Рубикон было очень просто.

Наверное, я тебя совсем замучил, опять он занудный, правда?

Хотел бы я, Луций, чтобы и ты написал мне в ответ, какие мысли мучают тебясейчас.

Ну да ладно, однажды я подробно расспрошу тебя обо всем, будем надеяться.

Будь здоров!

Марк Антоний, твой брат, который до сих пор вспоминает странных белых рыбин в Рубиконе, хотя, ха-ха, сколько воды утекло.

После написанного: А над Александрией сейчас полная луна. Очень красиво.