Книга Марк Антоний, страница 190 – Дария Беляева

— Я вижу, что ты несколько печален в последнее время. Это из-за смерти Клодия Пульхра? Она печалит и меня.

— Да, — сказал я. — Мы с Клодием Пульхром не были друзьями, во всяком случае, в последние годы, но теперь я скучаю.

— Знаешь, какая мысль помогает мне в последнее время? — спросил Цезарь легко. Он спокойно оглядывал зеленые галльские луга и небо в бегущих облаках, будто мы говорили о чем-то приятном.

— Нет, не знаю, какая?

— Я думаю, что мы не способны узнать других людей, мы любим, ненавидим, боимся и восхищаемся лишь их смутными образами, доступными нам. Лишь наше собственное истинное богатство души доступно нам в полной мере. Остальных мы видим искаженно.

— Как эти ребята в пещере у Платона? Которые смотрят на тени, а у них за спиной кто-то ходит?

— Да, вроде того.

— Меня всегда так пугал этот пример. Когда мой учитель рассказал мне все это, про тени, и про то, что люди никогда никогда не оборачиваются, мне стало так ужасно, я потом не мог заснуть. Я все думал: что же там на самом деле, что будет, если они обернутся, выдержит ли их разум истинный облик вещей?

— Антоний, — сказал мне Цезарь вполне искренне, безо всякой насмешки. — Ты потрясающе глубоко мыслишь. Примерно это я и имею в виду. Кто знает, как бы мы отнеслись друг к другу, если бы наши души слились.

Я вспомнил Фульвию, и ту ночь под экстази, сердце зашлось радостным биением.

— Но то, что у нас есть — представление о человеке, а не сам человек. И это смерть не в силах забрать у нас никоим образом, во всяком случае, до того, как навестит нас самих. Ты не знал Клодия Пульхра, у тебя было лишь представление о Клодии Пульхре. И оно умрет именно с тобой, а не с ним.

— А как же эта тоска? В сердце?

— О, это говорит в нас животное начало, — сказал Цезарь и плавно перевел тему в другое русло. Стало ли мне легче? Как всегда, когда меня пытался утешить он — нет. Но стало как-то по-иному. Наверное, я обрадовался возможности что-то сохранить, что-то, что неотделимо от меня и пребудет вечно (в моем понятии), пока не исчезнет сам великолепный Марк Антоний. А уж тогда кто-то сохранит свое представление о нем.

Правильным ли оно будет? Нет, как и сказал Цезарь, как минимум неполным. Но оно будет, и его тоже пронесут через свою крошечную вечность.

Ну да ладно, а дальше снова война, где смерть так привычна, что о ней не говорят, и ее не замечают.

Лучше расскажу тебе веселую историю, вот как. Не стоит грустить, не стоит думать о плохом, лучше вспомним с тобой прекрасные времена. Хотя теперь, вдумываясь и раскручивая воспоминание, не знаю, все-таки достаточно ли эта история весела. Ее самая главная часть — торжественна, самая важная — забавна, а начальная — сентиментальна.

Ладно, начнем с сентиментальной части. Через пару лет после смерти Клодия, Цезарь снова отправил меня в Рим.

— Гай Скрибоний Курион, твой друг, один из лучших, насколько я понимаю, — сказал мне Цезарь. — Теперь он народный трибун. Очень упрямый молодой человек, в свое время он попортил мне много крови. Но очень талантливый. И ты имеешь на него влияние, Антоний. Я хочу, чтобы ты донес до него одну простую мысль: я щедрый союзник.

Я умолчал о том, что когда-то Курион сам настойчиво советовал мне принять предложение Цезаря.

— Да, — сказал я. — Упомянуть, что вдвойне дает тот, кто дает быстро?