Книга Марк Антоний, страница 121 – Дария Беляева

— Справедливо, — сказал я. — Вполне.

— А то.

Клодий Пульхр вскинул кулак.

— Справедливость, сука, бля. И все дела.

Он встал, и тень его легла на деревянные скамьи, очень длинная. Я сказал:

— А где?

— Да в Субуре, — ответил он. — Все, как ты любишь.

— А ты навел справки, я так погляжу.

— А я считаю, сука, бля, что нечего с человеком базарить, если ты не в курсах про него вообще. В Субуре, короче, в семь.

— А где? — спросил я.

— Да ты увидишь. Все будут на ушах, это я обещаю. Реальная жесть. Как ты любишь.

— С чего ты взял?

Я чувствовал себя глупо, мне надоело задавать вопросы, но ничего утвердительного в ответ на напор Клодия сказать было нельзя.

— Ну не знаю. Вижу, ты такой. Все, парень, бывай. Всего приятного.

Я еще долго смотрел ему вслед, игнорируя очень старающихся гладиаторов.

Честно говоря, Клодий был прав. Я даже не раздумывал над тем, пойти мне сегодня вечером смотреть на Клодия или нет. И хотя я относился к нему с некоторой неприязнью из-заКуриона, раз уж я согласился пойти на вечер к Клодии Пульхре, почему же не пойти послушать, что говорит Клодий Пульхр.

Да и вообще, честно говоря, мне и вправду было совершенно нечего делать в этой жизни.

Куриона я предупреждать не стал, просто явился в Субуру. Однако, Клодий зря не дал мне четких указаний — район этот не маленький. Некоторое время я бессмысленно бродил по узким улочкам, успел купить себе выпить и, наконец, услышал крики. Толпа волновалась и шумела, и я устремился на этот пугающий и завораживающий звук.

Народ собрался недалеко от одного из стихийных рыночков, который то возникал, то исчезал, и я хорошо знал это место. Ораторское возвышение Клодию Пульхру было без надобности, он стоял на каких-то деревянных коробках, высоко возвышаясь над толпой. Коробки качались, и Клодий был похож на артиста, выполняющего сложный трюк. Иногда он подавался назад, и люди ахали, думая, что Клодий упадет, но он только смеялся и расхлябанным, быстрым движением подавался уже вперед, он стоял на одной ноге, подпрыгивал, и вообще всячески проверял эти коробки на прочность. Такие вот мелкие движения выглядели как насмешка над традиционной ораторской жестикуляцией, и у Клодия она получалась очень остроумной, действительно забавной.

Артистичный и гротескный, как комический актер, он в то же время лучился искренностью и энергией. Клодий Пульхр умел держать толпу, как никто из тех, кого я когда-либо знал. Только присоединившись к этой толпе, я почувствовал себя ее частью, живым, внимающим организмом. Быстро забылось, что толпа — это все какие-то отдельные люди со своими неповторимыми жизнями и историями. Оказалось, что толпа — нечто больше моего нескромного "я", это поглощающее "мы". Я стоял, тесно зажатый между незнакомыми мне людьми, и чувствовал их лихорадочное тепло, запах их пота, запах чеснока, запах грязных волос. Но вместо отвращения я испытывал чувство, которое сложно описать. Это абсолютное забытье, в котором ты растворяешься, как растворяются в вине, или в любимой (не в любой!) женщине. Здесь, когда Клодий Пульхр говорил о том, что все люди — братья, его понимали буквально.

Эти пару сотен незнакомцев были для меня в тот момент такими же родными, как вы, я любил их всем сердцем, они любили меня, и мы были частью того, о чем говорил Клодий Пульхр —он говорил о нас. Обо всех потерянных, опозоренных, обремененных долгами, о тех, кто страдает от немощи и бедности, о тех, кто возвращается с войн в никуда, о тех, кто не имеет крова над головой.