Книга Ни кола ни двора, страница 51 – Дария Беляева

Толик снова обнял меня. От него пахло потом, но почему-то этот запах мне был приятен, такой отчетливо мужской и чужой, и странным образом успокаивающий.

Я чувствовала себя нужной, и я гладила его, жалела и ощущала, что Толиково сердце на это отзывается.

Так, в обнимку, мы дошли до одного из ничем не примечательных домов, такого же пятиэтажного, длинного и бессмысленного, как все другие.

— Толик, — сказала я. — Вы ведь меня не обидите?

— Неа, — сказал Толик. — Че ты думаешь, в рабство торчкам местным тебя продам?

И он так захохотал, что чуть не задохнулся, и еще долго скреб длинными, сильными пальцами по зеленой краске двери. А я совершенно не поняла, в чем шутка. Но мое настроение и вправду улучшилось, хотя Вишневогорск был до невозможности депрессивным городом.

Может быть, я просто никогда не была в настоящем подъезде настоящей хрущевки.

Подъезд был темен, как пещера. Пахло там тоже как в пещере, в пещере, обитатель которой еще не придумал выкидывать объедки. А жил очень-очень долго.

Я зажала нос, к горлу подкатил ком.

— Какие мы нежные, — засмеялся Толик. Голос его вознесся вверх. Акустикав подъезде тоже была странной. А стены — зеленые, белый осенний свет, лившийся сквозь окна, делал этот цвет странно-холодным. Мне показалось, что я попала в бутылку.

Лифта не было (жаль, я хотела бы поездить в подъездном лифте), мы поднимались наверх пешком.

— К кому мы идем?

— Да к Фиме и сыну ее, — ответил Толик, как будто мне это о чем-нибудь говорило. — Первые в списке сегодня.

На четвертом этаже мы остановились у покрытой серым в проплешинах дерматином двери. Пуговки на ней загадочно блестели. Прям как мое лицо.

Дверь открыла дряхлая, трясующаяся от груза времени старушка, родниковоглазая, вся заостренная, тоненькая, с почти белыми губами.

Взгляд у нее, тем не менее, был живой и любопытный, сначала он впился в Толика.

— Толя, — сказала она по-старушечьи певучим голоском. — Алешенька, там Толя пришел!

— Фимася, — сказал Толик, обнял ее быстро и аккуратно, такую хрупкую и так осторожно. — Здорова! Ну че, ща зарядим с утра по делам с тобой, да?

Фима глянула на меня очень внимательно, с цепкостью умного животного. Она вся была в черном, и на голове — черный платок, закрывающий ушки, из-под него только пара прядей серебряных совсем волос выглядывала.

— Племянница твоя, Толя? — спросила она. — Привел к бабке, ей б в кино, гулять.

— Невеста, — сказал Толик коротко и, мягко отодвинув Фиму, вошел в квартиру. Фима смотрела на меня, я на нее. Никогда еще я не видела настолько старых людей. Казалось, она ровесница коммунизма. И пережила этого своего ровесника она, надо сказать, весьма надолго.

Господи, подумала я, какая же вы старая бабушка.

Конечно, я этого не сказала, но ее старость меня восхитила, как восхищают вековые сооружения и древние скалы.

Мы смотрели друг на друга.

— Меня зовут Рита, — сказала я, наконец. — А вы Серафима…

Но Фима продолжала на меня смотреть, наконец, длинный, узловатый, как у ведьмы из мультика, палец устремился к моей щеке.

— Это так модно сейчас? — спросила Фима с любопытством. — Среди девочек молодых? Бабка старая, на улицу редко выходит, сама понимаешь.

Щеки и лоб, натертые блестками, в полутьме лестничной клетки, наверное, выглядели совсем волшебно. И Фима не понимала, насколько по-дурацки.