Книга Ни кола ни двора, страница 173 – Дария Беляева

Я открыла глаза. Свет на Толика почти не падал, поэтому я с трудом различала его черты, он выглядел анонимной тенью, одной из многих историй.

— Нет. Ты не плохой. Совсем. И вышло не хуже. Иногда быть человечным значит злиться. И бояться. И переживать, что ты недостаточно человечный.

Некоторое время Толик смотрел на меня в темноте, а потом сам поцеловал меня в губы, нежнее, чем когда-либо, будто в самый-самый первый раз для него и для меня.

— Спи, — сказал он. И я заснула, словно бы в ту же секунду, как если бы Толик был заклинателем змей или гипнотизером, а я змеей или невротичкой.

Впрочем, кем я еще была как не невротичкой.

Проснулась я оттого, что ощутила его вставший член, упершийся мне в бедро. Это было удивительное, странное и очень взрослое чувство. Я им почти гордилась.

Тогда, кроме того, я впервые увидела Толика спящим, в самом деле.

Я даже смогла ощутить всю важность момента, развернувшись к нему и почти уткнувшись носом в его нос.

Я всегда думала, что спящие очень некрасивые. В Толике же обнаружила какую-то удивительную, почти детскую славность — приоткрытый рот, разгладившиеся черты лица, редкие движения глаз под веками, эту утонченную болезненность, проявившуюся теперь в полной мере.

— Такой ты красивый, — прошептала я больше даже самой себе. Золотые его клычки блестели в утреннем свете так ярко, почти солнечно. И весь он был золотой — светловолосый, белобрысый.

Я вдруг подумала, что мне чудовищно повезло.

Люди рождаются, влюбляются и умирают одинаково, но в то же время очень по-разному. И вот это творилась моя неповторимая история, мои печали и радости записывал Бог в невидимую книгу жизни.

Я подумала, что я счастлива, потому что вокруг — солнечное утро, и мой Толик лежит рядом, и передо мной впереди, будто открытое море, опасное, но манящее, вся моя настоящая и единственная жизнь.

Разглядывая Толика,я вдруг испытала ужасное возбуждение, в животе все свело до того сильно я его хотела, изумительно красивого и изумительно синеглазого.

Он был в этом сиянии утра удивительно совершенным, без единого изъяна. Я медленно поцеловала его в губы, осторожно, едва-едва, а потом сильнее, облизывая, покусывая, интересуясь.

Потом я потерлась щекой о его щеку, коснулась губами носа и чуть не расплакалась от того, что он весь принадлежит мне.

— Я люблю тебя, — прошептала я. — Очень тебя люблю. Ты же знаешь?

Я протянула руку к его члену, потрогала сквозь мягкую ткань спортивных брюк. Он был такой твердый и приятный, тяжелый, интересный, не знаю даже, как сказать. Горячий. Правда, очень.

Я подышала на ладонь, чтобы согреть ее, а потом сунула руку ему в штаны. На ощупь член его был гладкий и приятный, когда я сжимала его, я чувствовала, кажется, даже пульсацию крови в нем.

Говорят, что кровь — женский символ, менструации и все такое. Но я думаю, что кровь — это сила мужчин. Кровь заставляет их члены становиться такими твердыми.

Удивительно, какой магической притягательностью все это обладает.

Я чувствовала себя такой странной и опьяненной, слабой и сильной одновременно. Я чуть оттянула его штаны, поглядела, как член натягивает трусы, справилась с волнением и, наконец-то, на него посмотрела.

Изумительно красивая штука, я думаю.

Он был красный, напряженный, даже как будто чуть подрагивал от этого напряжения. Линии, подумала я, они идеальны. Такая странная и удивительная вещь, такая горячая на ощупь, такая налитая кровью. Не вещь, конечно, часть живого человека.