Книга Ни кола ни двора, страница 165 – Дария Беляева

— Ну да, культуры похавать и почтить почивших.

И мы взяли такси от кладбища и до кладбища.

Все они похожи. Те же ряды надгробий и крестов, те же пятна цветов, то же вечно низкое небо в любое время года и те же тихие прохожие с задумчивыми лицами. Даже ворота почти те же.

Будто и не уезжала никуда от Трикси.

Мы с Толиком прошли мимо памятника ликвидаторам — беззащитного, пронзительно маленького человека в ядерном облаке.

Я сказала:

— Ты смешно нас сторонился.

— Да? В натуре?

— Ты же такой общительный, я думала, ты со всеми общий язык найдешь.

Толик нахмурился, потом выдал:

— Отвык от такого количества молоденьких телок. Давно я их за людей не считал, а тут вот малышки, че-то обсуждают, жизнь у них какая-то идет. Стыдно.

Во всяком случае, Толик был со мной честен. Я это ценила.

Жорика мы нашли там же, где и всегда. Что тут может измениться?

Надгробие, выгравированный на нем игрушечный мишка.От мамы и папы. От моих мамы и папы.

Марков Георгий Викторович. 1990–1991.

Какая простая история.

Я села перед ним на корточки, словно перед настоящим ребенком.

— Привет.

Толик стоял рядом, у него с Жориком были свои общие воспоминания — когда-то Толик организовал его похороны.

— Я впервые навещаю тебя одна. Не совсем одна, но ты понял. Думала, что тебе сказать. Вдохновилась приехать к тебе — у меня умерла подружка. Теперь вот не знаю. Я и ей, если честно, не знала, что сказать.

Но с мертвыми на самом деле легко разговаривать. Куда легче, чем с живыми.

Так что правильный ответ быстро пришел мне в голову.

— И знаешь что? Нам с тобой нечего делить. Ни родителей, ни саму жизнь. Не знаю вообще, почему я так думала. Мне просто очень-очень жаль. Хотела бы я тебя знать.

После всего мы ужасно устали. Зашли в торговый центр съесть замороженного йогурта.

— Замороженный йогурт? Звучит же бредово! Типа такой йогурт, который кинули в морозилку и забыли там? Это ж мерзко.

— Скорее он как мягкое мороженое, итальянское, знаешь?

Толик продолжал смотреть на меня с недоумением.

— Ладно, — сказала я. — Неважно. Помнишь такие творожки с пластиковой палочкой. Нужно было вставить в них палочку и заморозить в морозилке.

— Гадость редкостная.

— Если не хочешь — так и скажи.

— Я хочу. Я люблю гадость. Это мой духовный путь.

С Толиком мне нравилось даже переругиваться. Я толкнула его в бок, он сильно закашлялся, и мне тут же стало жаль моего бедного Толика.

— Ну ладно, ну извини, ну что ты хочешь поесть?

— Замороженный йогурт, — сказал Толик, сплюнув мокроту себе под ноги.

— Тут нельзя плеваться!

— Я че по-твоему из двенадцатого века? Я знаю, что в магазинах нельзя плеваться.

— Но все равно плюешься.

— Если человек создан для свободы, — а на Земле нет закона, кроме того, что возложит на себя сам человек, — то человек вскоре станет самым диким существом на всей Земле; нужно, чтобы познал он закон Бога в природе, чтобы, словно дитя, подражал он совершенству своего отца, — сказал Толик. — Поспорь-ка с Гердером слегка.

— Это ты споришь с Гердером, — сказала я. — Гердер говорит тебе, что без нравственных ограничений ты и плеваться в торговом центре скоро начнешь.

— Ну и ладно. Лажа какая-то.

От усталости меня даже пошатывало. Странно, но я не ощущала себя грустной. И хотя Трикси умерла, я не чувствовала боли. Вовсе не потому, что Трикси была мне безразлична. Скорее наоборот, я приняла ее в свое сердце, откуда легче всего отпустить человека.