Книга Ни кола ни двора, страница 149 – Дария Беляева

Пост был очень простой и очень подходящий для Трикси, матерившейся в каждом посте и выставлявшей фотки своей лысой головы и обзоры на документалки вроде "Ликов смерти" или "Собачьего мира".

WillowB с Трикси были очень дружны, может, из-за того, что Трикси являла собой влажную фантазию любой анорексички, и теперь мне стало жалко обеих.

Комментарии пестрели грустными смайликами, обещаниями покончить с собой и предложениями помощи.

Я тоже написала кое-что. Кое-что, надо сказать, совсем стандартное: Господи, как это ужасно.

WillowB ответила мне тут же: Эдди, ты сейчас не в Москве?

На самом деле мой ник был: mydeadedelweiss. Мой мертвый эдельвейс, то есть. Такой ник я взяла, потому что просто "эдельвейс" идаже "мой эдельвейс" оказались заняты. Но теперь выходило иронично.

Я обновила страницу и увидела, что WillowB отредактировала свой комментарий.

"Эдди, ты сейчас не в Москве? Я так плачу.((((Думала пересечься".

И зачем-то я написала ей:

"Я приеду на похороны(((((".

Я, если честно, до сих пор не понимаю, зачем написала. В конце концов, я жалела Трикси, правда, на самом-самом деле, я знала, что такого человека, как она, больше нет на земле, и я никогда не увижу нового поста в ее дневнике, давно удаленном из моего избранного, и не извинюсь за свое неожиданное исчезновение, мы ни о чем не поговорим.

Ее лысая голова не обрастет светлыми, кудрявыми волосами, она не поступит в институт, не будет работать в глянцевом журнале, чтобы разрушать систему изнутри, и не станет ничьей мамой.

И все мысли Трикси, которое мне нравились или совсем наоборот, все без исключения, исчезли в темноте.

Стало ли ей страшно в самом конце?

Должно быть.

Но в самом деле я куда больше жалела не ее, а мир, который остался без Трикси. Из которого исчезло, в конечном итоге, в мучениях еще одно существо, которое живет, мыслит и любит.

Что там по этому поводу говорил Хеммингуэй? Сами все знаете.

Я расплакалась, потому что Трикси умерла, зная, что я удалила ее из избранного. Вряд ли в последние часы и минуты это ее волновало, и так уж и вообще.

Но она знала, что я отвергла ее.

Я почувствовала такую вину, какой никогда не испытывала прежде. Черную и скользкую, будто брезент, закрывавший от нас божественный свет в моем странном сне.

Мне было в самом деле так жаль, Трикси и всех, кто остался без нее.

И себя саму, так и не успевшую быть с ней доброй и отвергнувшую ее дружбу.

Конечно, я пошла к Толику.

Пошла к нему, потому что к кому же еще я могла пойти со страшной своей душевной болью, с этой грязной тоской, с моим сердцем, измазанным дерьмом.

Он лежал на кровати, как всегда, с сигаретой в зубах. Один и тот же, каждую ночь, с лунными частичками, камушками, прячущимися между его белесых ресниц.

Каждую ночь один и тот же, словно бы в самом деле заколдованный.

Я легла с ним рядом, поцеловала Толика в губы, в висок и в лоб. Он только отвел руку с сигаретой, чтобы я не обожглась. Глаза его были полуоткрыты, сверкали, совсем светлые в этой ночи.

Я сказала:

— Толик, что же мне делать?

Он помолчал, зрачки его, мне казалось, чуть подрагивали, но на самом деле он не следил за мной взглядом.

— Толечка, — сказала я. — Прости меня, что я тебя бужу.

Конечно, в общепринятом смысле он и не спал.

— Послушай, у меня была подружка. Ну, как подружка, мы переписывались. Она долго умирала от рака и, в конечном счете, умерла. Когда-то мы должны были встретиться, а я струсила. Я струсила и соврала ей, что не могу. И удалила ее из избранного. И забыла о ней. А теперь она умерла, и ее родители, должно быть, страшно грустят. Что же мне делать, Толик? Я ведь уже не могу извиниться. И это так странно ощущается, что мне больше некому написать. И она никогда не прочтет. Я даже думала написать ей у-мыл, ну, это дайри-почта, ты не знаешь. Большой, искренний. Но зачем? В чем смысл-то этого? Я больше не могу ее утешить, и себя не могу утешить, и разве это не бесполезно даже думать о ней? А я почему-то пообещала ее подружке, что приеду в Москву. Не знаю даже, почему. Наверное, напишу, что я заболела. Все равно я не собиралась никуда ехать. Это было глупо, да? Ну, я много глупых вещей делала в жизни. Предала подружку, а теперь предам подружку подружки. Ты меня не разлюбишь потому, что я такая? Потому что я злая и непонятная, и делаю все просто так, не заботясь о последствиях, и я предала раковую больную. Мне так теперь грустно от Светки, что она тоже умрет, что это уже точно. Я имею в виду, пока Трикси не умерла, я все-таки надеялась, что все выдумывают, и не так уж рак и смертелен. Мне было приятно представлять, что Трикси вылечилась и живет своей жизнью. Я все же не такая и злая. Ну, не настолько, чтобы меня разлюбить. Может быть, стоит поехать к ней и проститься? Хотя Трикси все равно этого не увидит. А если Трикси жаловалась на меня своей маме? А если ее мама меня ненавидит? Она может даже плюнуть мне в лицо. Толя, я тебя не достала? Скажи мне, что я тебя достала. То есть, если я тебя достала. А, ты не можешь, ты же под кетамином. Ладно, тогда не говори.