Книга Долбаные города, страница 66 – Дария Беляева

Дома папа спал на диване, горел свет и работал телевизор, показывали какой-то ситком с закадровым смехом про далекое будущее. Основная его комичность заключалась, видимо, в низкобюджетности. Я сказал:

— Привет, папа, — зная, что он, скорее всего, не отреагирует. Пришлось укрыть его пледом, усыпанным крошками от чипсов, и только затем двинуться дальше. Мне вдруг стало необъяснимо приятно, так бывает, когда по какой-то причине оказываешься дома слишком рано, и по телику, пока все на работе, идут глупые комедии, а день в самом разгаре, и есть оптимистичное представление о том, что у всего существует только начало.

Я взял из холодильника банку имбирного эля, поднялся к себе и некоторое время валялся на кровати, наслаждаясь газировкой.

Я смотрел в потолок, наблюдая за движением крохотных мошек, пришедших из маминых роз в горшках, которые она упрямо продолжала привозить домой. Мама хотела превратить свою комнату в розарий, но она скорее была хосписом для цветов. Это были отбитые розы-наркоманы, так перекормленные удобрениями, что дольше недели не протягивали ни в коем случае, однако каждая из них привозила в наш дом новых мошек. Впрочем, их жизнь тоже была очень короткой.

Парочка сейчас путешествовала по потолку, они были такие незначительные, едва существующие, что могли показаться (могли и являться) обманом зрения. Я вдруг подумал: Саул совершенно точно ни при чем. Мы ведь увидели спирали на стенах и потолке комнаты Калева. Вряд ли Саул спланировал свою шутку настолько хорошо, что пробрался в дом Калева, раскрыл его загадку с невидимыми чернилами и предугадал, когда мы появимся на кладбище. Это уже не говоря о том, что за механизм находился под землей, и как он выбрасывал кровь.

Саул вообще, строго говоря, не был похож на человека, любящего шутки (хорошие, плохие и злые). Мне стало стыдно, я подумал извиниться перед ним, затем с облегчением вспомнил, что Саул мне не нравится.

Еще я подумал, что мне страшно. Вот почему я так медленно соображал, вот почему я такспешил обвинить Саула во всем. В таком случае у меня появился бы шанс забыть навсегда о спиралях, и о том, что Калев называл голодным желтоглазым богом.

Если у всего есть объяснение, можно спустить эти воспоминания в темные воды памяти и опорожнить только при встрече с психотерапевтом.

А если ничего не ясно? Если все так сложно, и я не готов дать ни одного ответа даже самому себе?

Я вскочил с кровати, принялся расхаживать по комнате и подумал, что если бы здесь был Леви, он непременно считал бы мои шаги. Леви спал, и я завидовал ему. У него был шанс, пусть и крохотный, не вспомнить о том, что случилось на кладбище. Я никак не мог остановиться, я захлебывался в диком желании делать хоть что-то: двигаться или говорить. В то же время мне было сложно сосредоточиться, и я подумал, что все это похоже на гипоманию, только на этот раз у меня правда имелась нехилая такая причина немножко сойти с ума.

В конечном итоге я заставил себя сесть за компьютер, на некоторое время отвлекся от всего, монтируя видео. Один раз в мою комнату заглянул папа, посмотрел на меня, но, когда я спросил, что у него случилось, собрался ретироваться.

— Класс, — сказал я. — Не забудь обсудить с мамой Леви проблемы с доверием, и то, что она делает, что Бог запретил с твоим сыночком.