Книга Воображала, страница 64 – Дария Беляева

Сейчас они были слишком очевидными, чтобы списать их на что-либо иное, кроме начинающегося сумасшествия. Но, присмотревшись, я поняла, что и это — неправда. Пустота, прятавшаяся в синеве ее глаз не имела никакого отношения к тому, что зовется пустотой в мире людей. Это была пустота другого, запредельного мира.

Я открыла дверь, навалившись на нее всем телом, втянула сестру в коридор и закрыла дверь, словно кто-то гнался за ней. Но я уже знала ответ — если кто и гнался за ней, он входил через любые двери и проникал в любые комнаты. От него не спасла бы компания, как в фильме ужасов, и не было важно в одиночестве сестра или с кем-то.

Все люди земли были перед ним лишь крохотными и неразумными животными. Ничто не имело значения, если она попалась, подумала я. Но кому попалась?

И этот ответ уже был, он был лихорадочным кошмаром, впившимся в мое тело, однако я не решалась даже мысленно произнести его.

Я крепко обняла ее, но сестра осталась неподвижной. Мне показалось, в коридоре стало темнее.

— Пойдем на кухню, милая. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось. Я хочу помочь тебе!

— Конечно, — невпопад ответила сестра. Ее бледность казалась запредельной, словно кожа вот-вот станет прозрачной. На кухне я усадила ее за стол и поставила греться воду для чая. Она сидела неподвижно, словно кукла, с которой бросили играть. Ты не можешь представить себе моего ужаса, любимый, потому что, сквозь года его не могу представить и описать даже я сама.

Это был особенный опыт, который я не в силах осмыслить. Я смотрела на то, как моя сестра наполняется тьмой, которая была прежде всего на свете. Как она, сквозь себя, впускает в мир нечто абсолютно ему чуждое. Мне казалось, что оно выходит из ее легких с дыханием.

— Что происходит, Жадина? — спросила я нежно. — Пожалуйста, милая, я хочу позаботиться о тебе.

Сестра подняла на меня взгляд, глаза ее сияли от этой пустоты.

— Ты не сможешь, — сказала она без какой-либо интонации. — И никто не сможет.

А потом из глаз ее покатились слезы, крупные, круглобокие, как спелыеягоды. Выражение ее лица, тем не менее, совершенно не изменилось. И я поняла, что это были рефлекторные слезы, слезы усталости.

— Не надо было, — сказала она. — Никому не надо, и мне не надо.

— Что ты наделала, Жадина?

Мне казалось, что она очень пьяная, в той самой степени, когда лихорадочную распущенность сменяет абсолютный ступор.

— Я очень многое хотела узнать. Я думала, мне помогут.

— Кто поможет?

— Мне кажется, они меня отравили.

— Я сейчас позвоню в больницу. Кто тебя отравил, милая моя? Скажи, кто это сделал, и он ответит перед всей страной.

Когда я метнулась к телефону, сестра вдруг крикнула:

— Нет! Никто не должен знать!

— Но ты ведь…

— Я не умираю.

На умирающую она и вправду не была похожа. С ней происходили вещи совсем другого толка, и я отчего-то знала, что больница здесь не поможет.

Я села перед ней на колени, принялась гладить ее лицо, но она не реагировала на мои прикосновения.

— Я думаю, мне что-то подсыпали в вино. Или, может быть, вкололи. Я не знаю. Я не помню. Не помню.

Она вдруг посмотрела мне в глаза, попыталась улыбнуться, словно впервые за все это время узнала меня.

— Воображала, — сказала она, и это слово, самое привычное, заставило ее язык споткнуться.

— Жадина, — прошептала я и обняла ее колени. — Что же с тобой случилось?