Книга Воображала, страница 151 – Дария Беляева

Родители были отравлены.

К тому времени, как мы приехали, папа уже умер, к маме нас не пустили, о ее смерти объявили еще через два часа. Я не спрашивала, как все произошло. Никогда не спрашивала и не хочу знать.

Все случилось не сразу из-за неправильно рассчитанной дозы яда. Родители даже успели рассказать кое-что о господине Флавии. Все слишком гладко складывалось, слишком удачно разгадывалась загадка.

Но тогда я не думала об этом. Позже я узнала, что яд был рассчитан идеально и сработал именно так, как нужно было убийце.

А тогда, помню, что удивилась тому, что моих родителей, императора и императрицу, величайших людей страны, привезли в тот же морг, что и другие тела. Я словно думала, что им полагается отдельное место, потому что они не такие как другие люди.

Я плакала, но не осознавала, почему. Даже боль не приходила.

Сестра взяла на себя все обязанности по организации похорон. Это было даже правильно. Убийца хоронит своих убитых. Есть такая поговорка, дорогой, помнишь ее?

Я целыми днями бестолково ходила по дворцу, словно призрак. Я спрашивала сестру, помочь ли ей, но она только качала головой.

Мне стало легче только, когда завершился этот чудовищный переход — из существующих родители стали существовавшими, в гробницах надежно скрылись тела. Я смотрела, как сестра погружала сердце в дыру в груди бога. Нити впивались в него, и мне казалось, что по ним идет в статую кровь.

Я плакала, ведь это была часть моего папы.

Позже, когда ты погрузил туда же сердце моей сестры, я ощущала злость и ненависть, за которые отчасти благодарна тебе. Они не дали мне почувствовать боль прощания.

Домициан взял на себя общение со страной, выступал со сдержанными, полными достоинства речами. Помню, тогда из существа столь малозначимого, что даже помнить о нем было не обязательно, он стал для меня человеком хорошим и ответственным.

Еще несколько дней оставалось до официального вступления сестры на престол, однако же это была лишь формальность.Она уже стала императрицей, и это преобразило ее. Сестра испытывала недопустимую радость от выполнения своих новых обязанностей, но я старалась этого не замечать. Она встречалась с Сенатом, писала речи, просматривала папины документы. Я знала, что так и нужно. Но, дорогой мой, это все равно казалось мне кощунством.

И я не могла выкинуть из головы ее взгляд, когда Грациниан сказал, кто звонит. Нет-нет, глупости, все ведь было очевидно, думала я. Но нечто во мне, что еще называют интуицией, протестовало.

Никогда больше, до самой ее смерти, я не чувствовала себя одиноко, как тогда. Я думала вещи ужасные и чудовищные о моем самом дорогом человеке безо всяких на то причин. Вернее, у меня были причины — домыслы, капли в океане.

Но в капле мой дорогой, в конце концов, содержится то же, что и в океане. Я очень хорошо помнила о талантах Грациниана в изготовлении ядов. И о той фразе, брошенной сестрой невзначай. О том, что она хочет кое-что попросить у него.

И все же, когда я пыталась уложить все в голове, звучало, словно бред сумасшедшей. Сестра не видела родителей две недели перед роковым днем, она подчеркнуто не интересовалась ничем, кроме удовольствий и никогда не говорила даже мне, что хочет поскорее стать императрицей. А ее нынешнюю активность легко можно было принять за ответственность.