Книга Жадина, страница 121 – Дария Беляева

— Юстиниан! — говорит Офелла.

— Я мыслю в категориях культуры!

— Ты ведешь себя, как социопат!

— И не говорите, пожалуйста, так, будто Ниса смертельно больна, — говорю я.

Мир смертельно болен.

Грациниан кивает и мгновенно становится грустный, человечный, и даже зубы больше в нем не страшны. Я касаюсь рукой его плеча. Я говорю:

— Мы ей обязательно поможем.

И тру глаза, потому что золото не перестает быть ярким, и мне кажется, что я больше никогда не привыкну к свету. Юстиниан и Офелла справляются быстрее, а на меня накатывает приступ головной боли, такой мучительный, что позолоченный потолок покрывается темными пятнами.

Нису держат за запертой на засов дверью, и мне становится противно.

— Вы серьезно? — спрашиваю я. — Она же человек. Нельзя просто запереть человека.

— Эти ребята и нас заперли, — говорит Юстиниан. — Если ты правильно помнишь Думаю, у них нет принципов.

Грациниан отодвигает засов, ногой толкает дверь. Он говорит:

— Прошу!

И я знаю, что ему страшно. Страшно не от того, что могут ростки Матери Земли внутри его дочери, а от того, что он сделал с ней. Многие наши поступки не кажутся нам ужасными, пока мы не посмотрим на них с другой стороны.

Комната красивая, здесь и кровать с бархатным красным покрывалом, и покрытыйизумительной золотой сеткой потолок, и освещение, которое почти не жжет мне глаза, и мраморный пол. Ниса сидит на кровати, и она просто Ниса. Не замученная Ниса, только одинокая. Папа был неправ, Санктина и Грациниан не издевались над ней, в конце концов, она их дочь. Они просто заперли ее.

— Ниса! — окликаю ее, и она оборачивается. Лицо ее закрыто золотой, вытянутой маской. Маска не изображает животное или профессию, или что обычно должны изображать маски. Она вообще ничего не изображает и я даже не знаю, на что она похожа.

— Выглядит так, будто ты снимаешься в артхаусном порно, — говорит Юстиниан.

А, точно. Вот на что она похожа. Маска закрывает все ее лицо и охватывает шею. Я думаю, мертвой Нисе она не доставляет никакого дискомфорта, ей не душно и не жарко, но все же дико видеть ее такой. Маска некрасивая, отлитая на скорую руку, без прорези для носа, а прорезь для рта закрывается железной пластиной.

И, наверное, Грациниан и Санктина каждый вечер вычищают эту маску от червей, не зная, закончатся ли они когда-нибудь.

Мы кидаемся к Нисе, обнимаем ее, и она глухо говорит что-то. Офелла отдергивает пластинку, закрывающую Нисе рот, и я слышу ее голос, вижу ее губы.

— Ребята!

Некоторое время мы сидим обнявшись, потом Юстиниан говорит:

— Думаю, тебе стоит снять маску.

Ниса качает головой, что явно дается ей тяжело.

— Нет. Так безопаснее. Они вас выпустили! Слава моей богине, они выпустили вас!

— Так не безопаснее, — говорит Офелла. Она показывает Нисе флакон. — Мы здесь, чтобы помочь.

— Ты потеряла мою книгу? — говорю я. Ниса кивает. Странно не видеть ее лица, разговаривая с ней, когда я так соскучился.

— Будет сложно, но мы справимся, — говорю я.

— Я так люблю вас. Я так боялась за вас!

— Подожди, — говорит Юстиниан. — Не время плакать. Мы должны ввести тебя в курс дела. И, безусловно, наступит время для рыданий.

Мы рассказываем Нисе все, что обсуждали с родителями, моими и ее, и когда я не говорю, то рассматриваю ее комнату. Она богатая, комфортная, но безликая, хотя здесь множество вещей Нисы, но она не стала их раскладывать, у них нет своих мест. На тумбочке у кровати стоит стеклянный бутон, такой же как в саду, розовый от остатков моей крови. Получается стекляннаяроза того оттенка, который непременно понравился бы Офелле.