Книга Жадина, страница 122 – Дария Беляева

Окон нет, но у одной из стен, в клетке с тонкими прутьями и цветами на вершине, сидит тоскующая канарейка и не поет.

Я бы тоже, наверное, не пел.

Когда мы заканчиваем рассказ, Ниса молча нащупывает замочек маски на затылке, открывает его. Она все это время могла снять маску, да только не хотела. Золотая конструкция падает к ногам Нисы, и я вижу ее неизменное, красивое, бледное лицо. На фоне маски ее золотые глаза казались незаметными, но вот они снова два драгоценных камня.

— Я думала, я проведу здесь всю вечность. В конце концов, это было бы лучше, чем разрушить мир, но…

— Но не лучше, — говорит Юстиниан. — Между собой и миром, я бы выбрал себя. Свобода это доэтический императив.

Ниса не спрашивает, готовы ли мы сделать это для нее. Мы готовы, поэтому мы здесь. Она говорит:

— Сейчас, мне нужно настроиться. Забавно, мои предки держат меня взаперти и в маске, как будто я персонаж извращенного фильмеца, а я не могу найти себе повод для печали вот так сразу.

Мы сидим в молчании минуту, а потом Юстиниан говорит:

— Тебе помочь?

Ниса хмурится, качает головой. А я говорю:

— Интересно, если тебя кормили мной, откуда во мне столько крови, если они держали меня под землей четыре месяца?

— Они возвращали тебе кровь через землю. Кровь слуг и животных. Они питали Мать Землю, а Мать Земля питала тебя.

А потом она плачет, и я понимаю, что ей стыдно оттого, что она считает, что предала меня.

— Это неправда, — говорю я. — То, что ты думаешь.

— Они не должны были так с вами обращаться. Я не должна была втягивать в вашу жизнь моих чокнутых родителей.

Она прижимает руки к лицу, но Юстиниан говорит:

— Расслабься. Это вовсе не страшно.

Но это страшно. Гуталиново-черный, блестящий росток покидает ее глаз беспрестанно извиваясь, а рубиновые слезы омывают его и оставляют дорожки на ее щеках. Я зажмуриваюсь.

Как мне поговорить с богом без книжки, думаю я.

Как нам спасти Нису?

И мне не нужно открывать глаза, чтобы почувствовать, как мир перевернулся. Становится холодно, и я слышу далекие помехи прерванного эфира, а когда открываю глаза вижу, что эти звуки вырываются из клюва канарейки.

Ниса встаетс кровати, идет к выходу и распахивает дверь. Она говорит:

— Давайте действовать оперативно, мне надоело страдать на публику.

Юстиниан говорит:

— Никогда не думал, что страдание заставляет тебя трансцендировать в настолько буквальном смысле.

Мы выходим в зал, я вижу у двери Грациниана, он как картинка в телевизоре, исчезает и появляется. Он стоит у стены, глаза у него закрыты, а голова запрокинута. Мне неловко смотреть на него в таком настроении, это очень личные моменты в жизни каждого человека, свое и для себя страдание, которого никто не видит, и оно именно такое, потому что никто его не видит. Когда я очень страдаю, я раскачиваюсь. Грациниан стоит совершенно неподвижно, появляясь и исчезая, его отражение никак не меняется. Потому что это отражение мертвого человека.

Теперь я могу смотреть на зал без боли в голове, он больше не золотой, черно-белый, как и все вокруг. Но больше и не красивый, сияние уходит, а стены, потолок и пол покрываются тонкими трещинками. Мне кажется, пол вздымается, словно нечто большое дышит под нами.

Некто очень большой.

А если прислушаться, можно и свистящее дыхание услышать. Я думаю, это Мать Земля, а может и что-то совсем иное. Но нам в любом случае нужно бежать, и в какой-то момент меня охватывает ощущение радости. Мы одни в целом мире, никому нас не остановить и даже не увидеть. Нечто похожее я испытывал в аэропорту, но сейчас ощущение кристальное и звенящее, такое, какое и через много лет можно будет воспроизвести с первозданной интенсивностью.