Книга Болтун, страница 45 – Дария Беляева

Сначала темноту леса разгоняла только затянутая в сеть ветвей луна, затем, будто светлячки, зажглись огоньки вдали. Они становились все ближе, и Октавия с восторгом выдохнула:

— Это дома!

Она, как маленькая девочка, бесконечно удивленная чем-то, что видит впервые, и что больше никогда не повторится в этой первозданности, с волнением обняла меня. Это действительно были дома. Теплые огни, так я называл их в детстве.

Я никогда не любил сам Треверорум, но я испытывал, и это навсегда, некий трепет перед этими хаотически разбросанными по растянувшемуся на всю страну лесу семьями.

Все, как один. И все одни.

О, источник моего бесконечного вдохновения, о край моего полузабытого детства.

Здравствуй.

Мы шли по той же тропке, которой следовал я верхом на велосипеде много лет назад, но больше я не знал, куда она приведет меня. В конце концов, не знаешь ни с одной дорогой. А может быть, дело в том, что другие люди знают. Они видят одно и то же каждый день, вывески в термополиумах, шумные реки, музыка в однажды услышанных песнях — ничто не меняет своего смысла, русла и тональности.

Небо постоянно, земля же неизменна, так, я слышал, часто говорят. Но ничего нет изменчивее, чем земля для тех, кто видит. В какой-то момент от вещей и строений остается что-то, а затем не остается ничего.

Как только мы увидели первое здание, Октавия попросила опустить ее на землю, и тут же все ее нервное благородство вернулось к ней. Она отдала мне пиджак, видимо предпочитая мерзнуть, но в подобающем виде.

Мы дошли до места, где был раньше «Сахар и специи», теперь там стоял «Ар и еции», остальные буквы покинули сей мир. Пустые витрины, стекло где разбито, а где стало словно испещренным ледяным узором — готовящимся, но еще не состоявшимсяразрушением, только надави, и все превратится в крошево. Следы времени, следы войны.

Не нужно было открывать дверь — она была как выпадающий зуб, свободно болтающийся в десне, отклонилась сильно влево и с трудом удерживалась на одной оставшейся петле.

Октавия сказала:

— Мне так жаль, Аэций.

Ей и вправду было жаль — она обладала живым воображением, позволившим ей представить это чудесное место. Молочный бар с самым вкусным мороженым и лучшими на свете завтраками.

Я подумал, что помнить — это довольно болезненный процесс. Выделять нечто из безликих и не вызывающих отклика вероятностей и понимать, что оно некогда было тебе дорого, значит согласиться со смертью.

Внутри «Сахара и специй» пахло пылью, неухоженным, проржавевшим металлом и, как я ни старался, во всем переливе этих запахов — от звенящей меди до книжных страниц, во всей бездне ассоциаций, я не смог различить тех, которые царили тут раньше.

Ничего кукурузного, кофейного, сладко-молочного.

— Да, — сказал я. — Действительно очень жаль. Это было хорошее место. Но так получается со всеми хорошими местами.

Навсегда замерший вентилятор на потолке чуть перекосился, так что я отошел из-под него сам и отодвинул Октавию. Я подошел к стойке, прошелся по ней ладонью, что всегда строго настрого запрещалось Хеддой.

Ладонь моя стала серой от пыли, и я засмеялся, потому что теперь не я испачкал стойку, а стойка испачкала меня.

— Мы остались без кофе, — выдавил из себя я. — И без лимонного пирога.

— Ничего, — ответила она. — Это ничего. Знаешь, все здесь можно восстановить.