Книга Болтун, страница 42 – Дария Беляева

— Я хотела сказать, что я не знала всего этого о твоем народе. Как вы жили, чем вы жили, — заговорила Октавия. Голос ее пронесся по кукурузным рядам, и я сосредоточился, чтобы слышать ее так, как нужно, как правильно.

— Пока не родился Марциан, все это было от меня очень далеким, сказала она. Даже когда я встретила тебя. Я могла жить в своей собственной реальности, отгородившись ото всех, кто на меня не похож, могла ничего не замечать. Я долго не понимала, что все мы живем в большом, общем мире, и нет никакой черты, по одну сторону которой я, а по другую ты. И я хочу увидеть твой народ, узнать твой дом, потому что мы не живем в разных мирах.

Мы пробирались сквозь кукурузное поле, брызг грязина моих ботинках все прибавлялось, и в этом был свой порядок, приносящий удовлетворение. Бледная вуаль облака прикрыла луну, стало еще темнее, но даже в жалких остатках света капли на листьях казались стеклянными.

— Я понимаю, что тебе тяжело, Аэций, — сказала Октавия. — И сформулировать это, и рассказать. Но это намного важнее, чем я могу объяснить, моя любовь.

Мы вышли к дороге. Я почувствовал радость и некоторое облегчение — до самого конца я боялся, что Октавии все это окажется абсолютно чужим. Я хотел, чтобы она еще что-то сказала, но Октавия вдруг засмеялась.

— Ты хочешь, чтобы я почувствовал себя раненным в самое сердце? — спросил я.

Но она не поддержала игру, продолжила смеяться, потянула себя за мокрые от дождя косы, но успокоиться не смогла.

— Откровения о моей жизни свели тебя с ума? — спросил я, а Октавия указала рукой куда-то в сторону. Даже в разгар истерики она не позволяла себе показывать на что-то пальцем. Сначала я не понял, что она хочет мне продемонстрировать, ничего в той стороне не было, только косые пунктирные линии дождя, стремящиеся к асфальту.

А потом я осознал, что именно так рассмешило Октавию, и меня тоже разобрал смех. Мне захотелось сесть на асфальт и долго-долго хохотать вместе с ней.

Я забыл кое-что важное, возвращаясь в Бедлам. Здесь, наверное, каждый третий, будучи ребенком, мечтал о такой красивой машине. И вот она кому-то досталась.

Мне не было ее жалко, я к ней прикоснулся, я в ней прокатился, и пусть теперь она принесет счастье другому или, по крайней мере, улучшит чье-то материальное положение.

Машины не было, вместе с ней уехали в долгое путешествие наши вещи и еда, при нас оставались телефоны, документы и деньги. Этого вполне достаточно для продолжения нашего пути, однако было удивительно смешно думать о том, что некто сегодня угнал машину у самого императора и даже не подозревает об этом.

Октавия еще смеялась, хотя уже тише, закутавшись в мой пиджак. Я подумал, что это даже правильно — я приду домой так же, как ушел оттуда, словно единственное, что я приобрел за двадцать два года жизни после революции — любовь.

Некоторое время я смотрел на грязь под своими ногами, запоминал форму пятен на ботинках, которые почти тут же смывал дождь. Я пнул камушек, и онскрылся между кукурузными стеблями. Смех Октавии показался мне чужим, затем вовсе перестал напоминать смех, я обернулся к ней и спросил:

— Тебе грустно?

Она вытерла глаза, хотя это было совершенно бесполезно — дождь становился все сильнее. Октавия широко улыбнулась, ее зубы блеснули в темноте. Она мотнула головой, мокрые, полураспустившиеся косы хлестнули ее по плечам.