Книга Болтун, страница 135 – Дария Беляева

Принимать правду о себе с достоинством —тоже большое искусство, я не владел им. Мне казалось, что я взглянул в зеркало, а радужка и зрачок мои оказались затуманены — я был слеп и не понимал этого. Осознание собственной дефектности, словно пугающей деформации главного из органов чувств, подняло из глубин меня тошноту и отчаяние.

Может быть, я разрыдался бы тогда перед ней или что-нибудь бы сломал, и жизнь моя сложилась бы, наверное, не иначе, но легче. Я был на пределе, под высоким напряжением, меня колотило, как никогда прежде и только один раз после, когда я едва не умер от лихорадки.

Минни смотрела на меня, ждала моих слов — любых слов, даже если бы я сказал, что она ни в чем не права, это был бы результат. Еще минута, и напряжение это либо убило бы меня, по крайней мере так мне казалось, либо заставило бы меня говорить, плакать, кричать, что угодно, лишь бы избавиться от него.

И в то же время я мечтал, чтобы случилось нечто, что позволит мне ничего не сказать. Чтобы я мог сохранить то, что поддерживало меня все эти годы, потому что взамен у меня ничего не было. Мне казалось, что Минни хочет забрать мою последнюю надежду — надежду на себя самого. Я думал, если только я и вправду могу все, или если я хоть и не всемогущ, но способен противостоять реальности, пусть что-то случится, и я смогу промолчать.

В момент, когда я уже открыл рот для того, чтобы обречь самого себя на гибель (с возможным последующим возрождением), в коридоре зашумели. Мы с Минни оба взглянули на дверь.

А затем до меня донесся знакомый голос. Я обрадовался этому голосу, потому что давным-давно его не слышал, а еще потому что больше ничего не надо было говорить.

— Бертхольд, — окликнула меня Минни, но я уже выскочил за дверь. По коридору вели Дарла. Он шел в сопровождении двух крепких санитаров. Казалось, он стал еще более тощим, чем был и рядом с ними выглядел совсем мальчишкой. Дарл смеялся.

На нем была смирительная рубашка, его вели из сортировочного крыла. В коридоре толпились люди, судя по всему, они все были знакомы с Дарлом. Кто-то прижимался к стене, когда он шел мимо, кто-то звал его, но Дарл ни на кого не обращал внимания, его интересовала только шутка, произнесенная то ли им самим, то ли кем-то другим, и он смеялся над ней самым обаятельным образом. Если закрыть глаза, можно былопредставить его на какой-нибудь вечеринке у бассейна в Массилии, где после коктейлей и таблеток, смешным кажется решительно все.

Но нет, Дарл был здесь, смирительная рубашка его была в пятнах крови. Когда Дарл прошел мимо меня, он вдруг обернулся ко мне, улыбнулся.

— О, Бертхольд! Прости, что не отвечал на твои письма! Поверь, некоторые я даже читал.

В руке у меня была сигарета, и я затянулся. Напряжение уходило, растворялось, и я был благодарен Дарлу за это. Дарл давным-давно, со своего совершеннолетия, не отвечал на мои письма. В последний раз Дарл написал мне адрес общежития, куда он отправится, и я исправно записывал его на каждом конверте, хотя вскоре мне и стало казаться, что Дарл там так и не появился.

— Дай мне покурить, Бертхольд!

И я вставил сигарету ему в рот, Дарл с наслаждением затянулся, выпустил дым через нос. Санитары потащили его дальше, и он повис на них самым расслабленным образом.

— Ты его знаешь? — спросила Минни.