Книга Болтун, страница 137 – Дария Беляева

— Чего смеешься? — спросил Дарл серьезно. — Вообще-то люди погибли.

От неожиданности я замолчал, а Дарл продолжил легко и очаровательно:

— В общем, я решил здесь переждать. Отличное место: и кормят бесплатно, и койка есть.Курорт почти.

У него была эта вызывавшая жалость и восхищение приютская манера к казенным заведениям относиться с легкостью и цинизмом, как к инструментам, которые ему принадлежат.

— И что ты планируешь делать? — спросил я. Дарл потянулся, и я услышал, как внутри него хрустят кости. Это был один из немногих моментов, связанных с ним, казавшийся мне реальным, обычным, человеческим.

— Я планирую хорошенько отдохнуть.

Так, родные и близкие, Дарл вернулся в мою жизнь, и все в ней перевернул. Он говорил, что врачи нам лгут, на самом деле ни один из них не знает, как сделать нам легче, и рассчитывать можно только на себя.

Хотя я не верил ему, мои разговоры с Минни, словно бы сами собой, стали чуть менее откровенными. В моем случае этого было достаточно, чтобы не расстаться с иллюзией, без которой я не мог обойтись.

Дарл рассчитывал только на себя. Он действительно отдыхал здесь, словно попал в санаторий. Не нарушал расписание, не подвергался санкциям, вел себя предельно осторожно, но лепил такую чушь в беседах с госпожой Хенхенет, что та никак не желала поверить в то, что перед ней тот самый Дарл, приказ об освобождении которого она подписала лично.

Думаю, он влиял на меня, но я не замечал этого. В то время я считал себя всемогущим. По-настоящему. Иногда я предавался бесплотным фантазиям о том, как могу проникнуть в мысли любого здесь и слепить из них то, что хочу.

Но я только думал об этом, а Дарл все это, и еще чуть больше, умел. Я научился у него множеству разных вещей, в том числе и подталкивать людей к решениям, о которых они даже не подозревают. В основном, это знание пригодилось мне в Сенате. Я никогда не был готов по-настоящему применять его на людях вокруг, бездумно, словно бы на автомате.

Я боялся, что я не всемогущ. Дарл был всемогущим, но боялся совсем другого.

Пока я пытался разобраться с тем, как жить в мире, который шатает из стороны в сторону, Дарл пытался разобраться, кто он такой, и мир не волновал его, потому как он по-другому масштабировал проблему.

За те пять месяцев, что мы вместе провели в больнице, Дарл лишь один раз поговорил со мной откровенно, но, думаю, это было невероятно много.

Однажды, когда пришла очередная весна, похожая на корабль в бутылке — заключенная в стекло,крохотная, тонкая, мы сидели на подоконнике и просовывали руки сквозь решетки, чтобы ловить солнце.

— Представляешь себе, какой ты бледный, Бертхольд? — спросил он.

— Еще бы, — ответил я. — Исключительно бледный. Люблю быть исключительным, даже если это означает недостаток витамина D. Пожалуй, я на это готов.

Дарл засмеялся, пальцы его вцепились в решетку, и еще прежде, чем он это произнес, я сказал:

— Нужно бежать.

И мне самому показалось, что я марионетка, и он дергает за ниточки, чтобы открывался мой рот. Движение его, резкое, сильное, обхватившая решетку рука, словно подтолкнули меня к этим словам, хотя прежде я ни о чем таком не думал.

— Я запомню, — сказал Дарл. Мы помолчали, слушая, как за окном поют птицы. У них были по-весеннему тревожные трели. О, родные и близкие, такое бывает с вами, когда вы возвращаетесь домой и проверяете, все ли на месте, не пробрались ли к вам воры, ничего ли не сломалось. Такими были и птицы — в легкой тревоге и радости возвращения, они пели свои песни, покачиваясь на ветках, одевающихся в зеленый.