Книга Болтун, страница 124 – Дария Беляева

— А принцепсы тебя бесят, Бертхольд? — спросил кто-то. Я сказал:

— Наверное, я немного злюсь.

И все засмеялись. Такова была старая добрая шутка о том, какой я добряк. Кое-кто из этих людей позже вспоминал ее на войне, и тогда она больше не казалась ни правдивой, ни смешной.

— Спроси у Риккерта, — посоветовал я. — Риккерт злится.

— О, — сказал Риккерт. — Я такой злой сейчас. Очень-очень злюсь. Хорошо, что я не на свободе, а то бы натворил делов.

И все снова засмеялись. Минни не пресекала наши весьма антигосударственные речи. Наоборот, ей казалось правильным, что уж здесь-то люди могут говорить, что хотят.

А потом новости начались, и смех тут же затих, стихли все разговоры. Иногда мне казалось, что я смотрю телевизор совсем один. В тот день, Октавия, твой реакционный папаша говорил о том, что поднимет налоги и принесет мир и демократию в Парфию. Он немного потряс оружием массового поражения, назвал Парфию Империей Зла, а затем мы, вместе со всей страной, причастились к другим сюжетам — сезонной эпидемии гриппа у пернатых, новостям спорта, неоконсерваторам в сенате, исследованиям антидепрессантов и казусам из жизни знаменитостей.

В конце я увидел тебя, моя Октавия, хотя тогда и помыслить не мог, что мы с тобой станем мужем и женой. Последний сюжет касался вашего дня рожденья, роскошно устроенного фуршета в честь самого вашего существования. Я видел торт, который явнобыл выше вас обеих, фонтаны с шампанским, ухоженных людей в бриллиантах — все как в рекламе, только намного лучше. Санктина махала журналистам рукой, у нее был самодовольный вид, а ты плохо держалась на высоких каблуках и смотрела в пол, иногда силясь улыбнуться в камеру.

Мы все подались вперед, рассматривая Санктину. Она красавица и, конечно, любой здесь был не против о ней пофантазировать. Вид у нее был такой, словно она знала, что каждый мужчина в Империи хоть раз, но представлял ее в своей постели, и была не прочь подогреть эти фантазии.

Риккерт сказал:

— Вот бы на ней жениться.

— Или хотя бы не жениться.

Все засмеялись, но Риккерту неловкие шутки были совершенно чужды.

— Серьезно, — сказал он. — Вот бы эта женщина была моя.

Кто-то одобрительно засвистел, судя по звуку за этим воспоследовал подзатыльник от Минни.

— Тогда моя, — сказал я. — Будет грустноглазая принцесска.

Несколько минут шло величайшее обсуждение, суть которого здесь пересказывать нет смысла.

Минни выключила телевизор, сказала:

— Все. Хватит с вас, вы плохо себя ведете.

Пульт в ее руках был оружием возмездия за некоторые, по тому времени довольно мерзкие, сальности. Некоторое время все возмущались, а я смотрел на экран, где еще минуту назад были вы с сестрой.

Потом какое-то странное, не вполне мне понятное настроение охватило меня. Позже я испытывал это ощущение множество раз, но тогда оно пришло впервые. Я знал, что настроение мое соответствует настроению людей вокруг, и что бы я сейчас ни сказал, это окажется им созвучно. То была странная, почти инстинктивная синхронизация. Я еще не знал, что я скажу, но уже знал, что получится нечто очень правильное.

Но вместо того, чтобы говорить, я запел. Помнишь песню про мою дорогую Клементину? Старую, развеселую песенку убийцы, спетую в каком-то трактире.

Я запел ее, и обращена она была без сомнения к вам. Смесь сексуальных и разрушительных побуждений, овладевшая мной тогда, лучше всего выражалась простой песенкой. Сходное настроение было присуще тогда нам всем. Дочки человека, который имел власть освободить нас всех и, без сомнения, пренебрег бы ей даже, если бы хоть раз обратил внимание на наше существование. Как мы ненавидели вас, и какой забавной оказаласьэта ненависть.