Книга Болтун, страница 127 – Дария Беляева

Так я понял, что ехать нам долго, потому что иначе Гудрун ни за что не озаботилась бы едой. Когда я закончил, она дожевывала пончик с ежевичным джемом, запивала его кофе без сахара и молока.

Лес обступал шоссе, и мы неслись навстречу красно-оранжевому закату. Октавия давным-давно и с удовольствием разделалась со своими пончиками, так что я даже не успел сказать ей, что тот, который с голубой глазурью и ванильной начинкой — самый вкусный. Я взял один из двух пончиков, мне причитавшихся, откусил и запил крепким, без поблажек, кофе.

Гудрун сказала:

— А я эту историю не слышала. Я, честно говоря, ни одной истории от тебя не слышала.

— Тогда вечером тебя ждет второй акт. Все равно, что коллекционный том комикса, который нигде больше не достать, правда?

— Вот почему ты спрашивал все про наше детство и войну? — спросила она. Слова «детство» и «война» были произнесены так по-разному, что можно было почувствовать, какой болью обжигает одно из них, и как другое утешает сердце.

— Да, — сказал я. — Хотел исполнить смертельный номер — осмысление собственной биографии. Получилось интересно?

— Без сомнения, увлекает. Хотя я бы на твоем месте добавила действия.

— Затянуто?

Она хмыкнула. Октавия молчала. Кофе ее давно закончился, но она делала вид, что все еще его пьет. Она чувствовала, как относится к ней Гудрун и, наверное,больше всего на свете Октавии хотелось стать незаметной.

Я сказал:

— Так как твой поход против лени и несправедливости?

— Успешен, — сказала Гудрун и тут же нахмурилась. Она достала из бардачка новую пачку сигарет, сорвала с нее пленку, преувеличенно долго пыталась отделаться от нее, запихнув обратно в бардачок. Ей явно не хотелось о чем-то говорить, и она последовала за своими желаниями.

— Расскажу дома, Бертхольд, — сказала она со вздохом, не дожидаясь моего вопроса. — Потерпишь?

— Ради тебя — все, что угодно.

Есть особый род отчуждения между старыми друзьями, давно не видевшими друг друга. Когда интересно все и сразу, но вовсе непонятно, с чего начать, и кажется, что время остановилось с момента вашей последней встречи, а на самом деле оно шло, и с этим нужно как-то смириться.

Некоторое время мы с Гудрун выспрашивали друг у друга о том, как мы живем. Вопросы были, как пули — частые и бьющие в цель. Я обнимал Октавию, а она смотрела в окно. Будь я на ее месте, ей стало бы чудовищно неловко, но я считал, что лучше всего будет оставить ее в покое, а не пытаться завязать разговор так, чтобы ей пришлось в нем участвовать.

Этикет, в конце концов, хоть и создан для сохранения душевного комфорта, никогда не заменит сладкого ощущения неприсутствия и возможности в любой момент раствориться. Я знал и любил эти моменты, и понимал, что Октавия их тоже ценит. Физическое присутствие вовсе не означает, что тебе совершенно необходимо быть именно в этом месте и именно в это время. Человек, слава моему богу, обладает мобильностью сознания. Способность переместиться куда угодно в любой удобный момент, пожалуй, самый милосердный продукт эволюции нашего мозга.

Закат окончательно раскрыл свою красную пасть, и солнце рухнуло в нее, исчезло. Дождь прошел, и вечер оказался теплый, свежий, пахнущий хвоей. Гудрун и Гюнтер жили не так далеко от столицы, хотя и несколько с другой стороны, чем мы, так что нам пришлось объехать Бедлам. Мелькнули и исчезли пятиэтажные дома, связанные лесом, и я подумал, что все пришло в еще большее запустение, чем когда я этот мир покидал. Я хотел этого, и в то же время я жалел мою страну. Я не знал, возможно ли будет сохранить ее в том виде, в котором я любил ее когда-то.