Книга Болтун, страница 121 – Дария Беляева

Я любил наблюдать за людьми, мог часами слушать разговоры и пытался понять, чего же они хотят. В чем глубина их стремлений, куда они погружаются вместе со своими желаниями?

И чем больше я наблюдал за всеми, от больных до заведующей, тем сильнее ощущал, какое это счастье — жить, быть одним из множества людей на этой земле. Моребед, которое захватило меня в детстве, вдруг превратилось в другое море, неуправляемое, но прекрасное море человеческих желаний, страданий, голосов и судеб.

Как мне нравятся люди, Октавия, как понравились они мне тогда, в каком восторге я был от каждого. Только представь, в любом черепе, еще соединенном со своим остовом или уже нет, был когда-то или по-прежнему есть целый мир, удивительный мир, который никогда более не повторится.

Минни заметила мой живой интерес, и во время одной из наших бесед вдруг дала мне книгу. Это был один из базовых психоаналитических трудов, и она велела мне в нем разобраться. Пообещала, что если я сделаю это, то получу другую книгу.

А я о них мечтал. Книги были все равно, что наркотик, все, что были в доступе, я уже прочитал, некоторые даже не раз, и мне хотелось погрузиться в нечто новое. Если человек, это мир, то книга — его концентрат. Эссенция автора в виде пролитых на бумагу букв. Я читал книги с этой точки зрения, я хотел проникнуть в другого человека, узнать его, как никто другой.

Я знал, что мне никогда не будет скучно, пока есть люди и книги. Я интересовался, я был живым, как никогда. И хотя с виду я мог показаться намного более аутичным, чем раньше, никогда еще я не был так вовлечен во все происходящее. Разговоры о крошках в столовой давали мне огромную пищу для размышлений.

Я бы сказал, что у меня началась метафизическая интоксикация. И, конечно, в этом состоянии книги были для меня, словно психоделики для моих приятелей снаружи.

Я читал запоем, мне хотелось со всем разобраться, и Минни давала мне все больше и больше материала. Я знал, что она нарушает правила госпожи Хенхенет, которая нарушала правила дурдома. Я хорошо прятал книги, и все же меня часто посещал страх, что кто-нибудь узнает, и Минни попадет из-за меня в беду.

Понимаешь, Октавия, за что еще я боролся? Это был мир, где чтение могло принести тебе большие неприятности. Какая глупость, скажешь ты, какой абсурд, добавишь еще, блеснув своим идеальным, звонким выговором.

Ты в то время была очаровательной, замкнутой студенткой, зачитывалась теми же книгами, что и я, ты даже не представляла, что для кого-то эти знания могут быть таким редким сокровищем.

А теперь мы с тобой здесь, в точке пространства и времени, гдемы можем обсудить психоанализ, поток сознания и партисипационные практики. Это ли не чудо, моя Октавия?

Я был потрясающе хорош, мог поддержать с Минни любой разговор, быстро учился и подавал надежды. Думаю, она хотела, чтобы я был кем-то вроде нее, никогда-не-станешь-врачом-но-это-ничего, так она называла свою работу. Думаю, я нравился ей и как мужчина, но в то время меня совершенно не интересовал секс, ни в каком виде, ни в циничном, ни в романтическом.

Я был оглушен тем, как огромен может быть мир, заключенный в столь маленьком пространстве. Наверное, в этом и было нечто привлекательное. Прежде я был просто болтуном, теперь же я оказался переполнен пленительными странностями. Надеюсь, ты не осудишь меня за то, что я столь высокого о себе мнения. Сейчас от тех времен у меня осталось весьма объективное впечатление, насколько это возможно в моем случае. Если бы меня спросили о том, каково мое мнение о себе в те времена, безусловно, я ответил бы, что все в жизни понял, до самых примечаний прочел ее великую книгу и теперь просто наслаждался.