Книга Болтун, страница 120 – Дария Беляева

Моим личным врачом фактически была одна из молодых и упорных санитарок, Минни. Того же, кто числился в документах, я не знал по имени и не видел ни разу. Принцепские врачи мало нами интересовались, их занимали, в том или ином смысле, буйные пациенты.

Минни была фигуристой девчушкой небольшого роста с неизменно высоким хвостом длинных, волнистых волос и челкой настолько ровной, что, казалось, она вырезала ее из бумаги. Я никогда не знал звезд Минни, и по ней невозможно было угадать их значения. Она была излишне раздражительной, любила командовать и волновалась по пустякам, но особенных странностей я за ней так и не заметил, хотя знал ее долго. В этом был свой терапевтический эффект. Ходили слухи, что у нее были тяжелые, буйные звезды, с которыми она справилась, направив их свет в нужное русло.

Я в это не верил и даже знал, откуда взялся этот слух, из чего он сформировался. Однажды Минни сказала мне между делом, что тяжелые звезды были у ее отца, и она пришла сюда, чтобы быть к нему поближе, он провел здесь всю свою жизнь. Только в другом отделении.

После его смерти Минни захотела помогать другим, но не знала, с чего начать, пока в дурдоме не появилась госпожа Хенхенет. Она лично взялась учить ее и некоторых других.

В основном мы коротали дни за курением в общей комнате, просмотром телевизора, ожиданием таблеток и бесед с врачами. Внешний мир тоже приносил свои радости — звонки (один в день, предпочтительно вечером), изредка — письма (они шли долго и их досматривали). У меня лично была своя, особеннаярадость. Я до сих пор не знаю, как она сложилась. Это, только не смейся, величайшая загадка из всех, которые встретились мне на свете.

Однажды, ожидая сеанса с госпожой Хенхенет, чей кабинет располагался в самой высокой точке здания, узкой башенке, я стоял в коридоре и смотрел в окно. Тогда я увидел Гюнтера. Он стоял за обоими заборами и смотрел ровно на меня, в то самое окно.

Мы глядели друг на друга, и я знал, что он меня тоже видит. Позже я начал придумывать разные дурацкие поводы для того, чтобы подниматься к госпоже Хенхенет. И всякий раз, когда у меня получалось, Гюнтер оказывался за забором и смотрел в окно.

Не мог же он, в самом деле, стоять там целыми днями, ожидая меня. Позже я пытался выспросить у его мамы, у Гудрун с Сельмой, но они только говорили, что Гюнтер научился пользоваться автобусом и периодически наведывался в дурдом, благо ему нужно было ехать от конечной до конечной, и потеряться было сложно.

Он безошибочно выбирал момент, и я не знаю, как у него получалось всякий раз оказываться на месте вовремя.

Наверное, Гюнтер просил этого, как умел, у нашего бога.

В то время, моя Октавия, я научился видеть по-другому. Я научился смотреть со стороны, словно бы не вполне по-настоящему существовал, смотрел на все будто сверху, с особой, авторской интонацией. Я нуждался в других точках зрения, Октавия, я хотел смотреть на мир иначе. Некоторая отстраненность, мне теперь свойственная, расцвела во мне до той степени, которую ты видишь каждый день, именно тогда. Я всегда любил поболтать, но теперь я учился слушать. Мне нравилось видеть мир как некоторую сумму стремлений и желаний. Стремление деревьев расти, стремление воды течь, желание животных жить, наши, человеческие, желания, способные подарить нам возможность летать, излечивать ранения, сотворять произведения искусства. Желания были течениями, они сталкивались друг с другом, образовывали волны и водовороты, и из них состояла жизнь.