Книга Болтун, страница 117 – Дария Беляева

Я совсем потерял контроль над миром, и он изменялся каждую секунду, иногда прежде, чем я успевал его рассмотреть. Текучая субстанция, из которой состояло абсолютно все, отражала мои настроения и страхи, такие беспорядочные, что на меня накатывала тошнота при попытке рассмотреть их поближе.

Они были словно насекомые. Большие жуки с жуткими, узкими сочленениями подвижных лапок, вертлявые, избегающие меня.

Пришло время, когда я начал пытаться их поймать. Я видел свои мысли, Октавия. Думаю, дело было, абсолютно точно, не в лекарствах. Произошедшее оказалона меня воздействие, и стресс этот вызвал к жизни множество последствий. Мои мысли были драгоценными камнями и конфетами с длинными лапками насекомых. Яркие, вкусно пахнущие, они сбегали под кровать и пролазили в щели в стенах, в мышиные норы.

Я должен был собирать их, потому что это они, мои мысли, влетая в сосуды, расположенные в стенах, давали миру пульсировать.

Как ты понимаешь, начался долгий период моей дезорганизации. Сознание было спутанным, но агрессивен я не был. Людей вокруг не отличал от предметов и не проявлял к ним интереса.

Все, что я описываю сейчас, начало приходить из небытия, в котором я находился, из голодной пустоты, угрожавшей съесть меня самого, после электрошока.

И, надо признать, все же это было лучше, чем ощущение того, что меня не существует. Я медленно исчезал, но не исчез. Появившись снова, я был суматошным, суетливым, пытался поймать свои мысли и запихнуть их себе в голову.

Каждый четверг приходили люди, которых я считал сходными по своей природе с лампами под потолком, с дверями и подушками. Они вели меня в кабинет, где все, как они говорили, было совсем не больно.

Я плохо помню сами моменты лечения, что, скорее всего, объясняется физиологически, а вовсе не моими бесконечными страданиями.

Это было странное время, моя Октавия. Я не знаю, как все поломалось во мне и каким образом исправилось, мне до сих пор кажется, что произошедшее было просто чередой случайностей.

В какой-то момент карамелек с прозрачными крыльями и острыми лапками, длинноногих аметистов, полосатых, как носки, пиявок, пульсирующих в стенах вен, стало меньше, тогда внимание мое обратилось во внешний мир.

Сначала я понял разницу между собой и другими, которых приводят лечить током. Многие, в отличии от меня, были в смирительных рубашках, некоторые в чем-то вроде намордников, кое-кто в ошейниках, к которым были пристегнуты палки или ремни, на которых их и вели.

Унизительный, расчеловечивающий вид — дрессированные животные в цирке. Было в этом и нечто от сексуальной игры, основанной на боли, власти и подчинении.

Люди, считавшиеся здесь буйными, действительно представляли опасность для общества, безотносительно политики. Это то, о чем нужно говорить. Некоторые из нас могут быть опасны, некоторые из наснуждаются в надзоре. Но это не повод обращаться с ними, как с животными. Мир полон сложных вопросов — как поступать с убийцами, не отвечавшими за свои действия, что с ними делать, каким образом они должны жить и должны ли?

За мою, относительно долгую и насыщенную жизнь, у меня сложилась только половина ответа, и состояла она из отрицания. Не так, не подобным образом, не используя такие методы.

Нет, нет, нет.

Затем, после того, как я понял, что в нашем крыле люди делятся на буйных и относительно способных себя контролировать, я догадался, что это лишь перевалочный пункт. Дурдом напоминал мне большую фабрику, где нас сортировали, чтобы затем переработать, словно мы были металлоломом.