Книга Ловец акул, страница 269 – Дария Беляева

И он сказал:

— Я ничего не знаю!

Сказал даже несколько недоуменно, не понял, видать, зачем мне фен. Вот про утюг это все знают.

Я вставил дуло от фена ему в рот, прижал пальцем кнопку. Загудело. Сначала Витьку было терпимо, потом стало херовато — так всех нас ебет эта жизнь.

Я глядел на вылезающие из орбит очи Витька (когда человек так выпыривается, уже и непонятно даже, какой размер глаз у него, такие они шарики просто), на его покрасневшее лицо. И гудело странно, звук работающего фена приглушался глубинами Витькиного организма, и выходил такой далекий гул.

Сначала Витька инстинктивно задержал дыхание, но вечно ничто не длится. Он замычал, покраснел пуще прежнего, глаза его начали закатываться.

Смотреть на человека, которому очень больно, это то еще удовольствие — все эти надутые вены, разутые глаза, утробный вой, судороги.

Миха делал это много раз, вообще без проблем, а мне аж плохо стало. Я вытащил у Витька изо рта обслюнявленное дуло фена.

— Ну? — сказал я. — Кактеперь, Витек?

Он попытался что-то сказать, но из горла вышел только тоненький, фальцетный хрип.

— Ну-ну, — сказал я. — Выдохни.

Я выдернул фен из розетки.

— Смотри, я добрый сегодня. Ты как?

Витек тяжело высвистнул:

— Дышать!

— Чего-чего?

Но мне и самому было плохо, прошиб холодный пот, руки дрожали. Такой позор, если честно. Смешно, конечно, но я думал: что если Витек заметит, как мне плохо?

Я отступил на шаг, взглянул на комнату в интимном полумраке. Голова кружилась, я старался зафиксировать мир, заставить его стоять, как прежде.

— Так что там с Валентиной?

И Витек замычал что-то похожее на "не знаю".

— Может, он крышкой поехал? — спросил Желтый. А я вдруг так разозлился на этого бедного Витька. После всего моего позора, он еще и упрямится! Ну вы представляете?

И я подумал: не можешь делать правильно, делай по-своему.

— Девку бери, — сказал я крепкому Грине. — Уходим.

Гриня поглядел на меня с удивлением, но я махнул рукой.

И тогда Витек очнулся, заорал сорванным, расстроенным, как сломанный музыкальный инструмент, голосом:

— Олечка! Все! Все! Я все ей оставлю! Все ей оставлю! Это я! Я заплатил, чтоб сына ее шуганули! Но я же не знал, что они так бить будут сильно! Я честно не знал!

К концу фразы он совсем выдохся.

Почему мы так злимся на тех, кого мучаем? Думаю, так защищаемся, а то, если не злиться, то и мучить тогда не выйдет.

Я сказал:

— А поздно уже.

Вообще не помню, чтоб я такой злой был, чтоб хоть когда-нибудь.

Мы когда спускались по лестнице, помню голова ее болталась, так мерно, ритмично даже, а я ей говорил:

— Только пискни, тварь, я тебя тогда на куски порежу.

Только она ведь совсем не была виновата в том, что я такой. Ну, не была и все, и ничего ты тут не попишешь. Лицо у нее раскраснелось, как у младенца, я подумал: сейчас будет орать.

Но она не орала, только рот раскрывала по-рыбьему.

Я велел Грине запихнуть ее в багажник.

— Чего?

— Того, — рявкнул я. — Быстро, бля.

Как только Оля оказалась в багажнике, у нее вдруг открылось второе дыхание, она забилась, заорала. Я взял ее за волосы.

— Тихо, блядь. Слушай сюда, будешь рыпаться, я тебя буду ебать всю ночь, а потом им отдам, понятно тебе?

Олюшка согласно закивала, и я захлопнул багажник.

Конечно, комутуда хочется — тесно, как в гробу, и воняет.

Некоторое время мы ехали молча, даже живенький Желтый не решался вставить слово. Я велел Грине остановить тачку у метро.