Книга Ловец акул, страница 177 – Дария Беляева

Но Гриня мне прям понравился. Он был приятный, веселый, добродушный дядька, где-то внутри он хотел быть только героем, но так уж вышло. А кто не хочет ничего? Я тоже хотел чего — умереть, вот. Но так уж тоже вышло.

Гриня, он еще говорил как-то открыто, располагающе, не ботал по фене, как чиканутый, разве что отдельные словечки у него проскальзывали, словно бы случайные.

С Гриней мы проговорили до рассвета, потом он, ошалевший от водки, лихо переваливающийся, но все равно добродушный, уперся в комнату, а мне сказал, что я могу спать на диване.

Я еще долго сидел, курил и смотрел, как солнце становится выше. Про Гриню я сразу сообразил, как мне с ним себя вести. Когда он про младшего брата рассказал — уверился только. У меня такое бывало, когда я точно знал, что за роль мне у человека уготовлена, какое место я должен занять. Человек, он как мыслит — мыслит историями, теми, что с ним уже происходили, теми, которых он уже и не помнит, может быть. Он всегда отводит другому роль, и, если этой роли соответствовать, пусть даже врага играть, но как в головеу человека написано, то тебя полюбят. Играй то, о чем тебя просят: глазами, голосом, словами, и человек твой — делай теперь с ним, что хочешь.

Я это рано понял, потому что все детство хотел, чтобы меня любили. Я очень ловко умел эту любовь зарабатывать ото всяких левых людей, к моей семье не имевших никакого отношения. Со временем становишься, как радар, учишься определять, чего человеку надо. Кого человеку надо. А потом становишься таким кем-то, это тоже легко.

Вот Грине Днестру, и это точно, нужен был младший брат, которого он потерял. За младшего брата Гриня Днестр готов был рвать людей в клочья. Я подумал, ну, раз уж мне тут тусоваться, так я стану его младшим братом. Пусть он меня полюбит.

Наконец, я вытянул из пачки последнюю сигарету, докурил ее, дал Горби воды и колбаски, ну, и пошел спать.

Комната, мне отведенная, была такой же простой и порядочной (от слова порядок, ха-ха!), как все у Грини. Я нашел в шкафу постельное белье, постелил себе кое-как на зеленом потертом диване, задернул шторы и улегся.

Прямо на меня с серванта смотрели иконы. В полутьме золотые краски на них поблескивали, посверкивали, обещая иную, вечную реальность. Я смутился, мне было неловко. Красивые глаза святых глядели на меня с любовью, которой я вообще не заслуживал.

Почему святые все темноглазые? Вот Инна говорила, что темные глаза — колдовские, но смотрели на меня глаза прекрасные, чистые, ласковые и печальные, вообще не колдовские ни разу.

Мне вдруг стало стыдно, непонятно за что. Они смотрели на меня, и я на них пялился. Одна икона была старая, в деревянном окладе, как бы в коробочке такой со стеклянной дверцей. По обе руки Иисуса к ней были приклеены две веточки вербы, что ли, не знаю, две каких-то белых веточки, в общем. В темноте они были призрачно-прекрасными, словно их достали из рая, где сад там, ну, и все вот это вот.

В тот момент я не понимал, за что Бог меня любит, зачем я ему вообще нужен. Я бы под таким землю давно разверз. А он любил меня, честное слово, он любил. Даже зная, что будет. Я это чувствовал.

Я сказал:

— Ну, извини меня, ну, прости, ну, блин, теперь.

Но, если Бог есть, а он обязательно есть, а то как же, то он меня понял.