Книга Ловец акул, страница 175 – Дария Беляева

— Ага, — сказал я. — Ты — Гриша? Очень приятно.

— Гриня Днестр, — с гордостью представился он, ощутимо сжав мою руку, я улыбнулся.

— Ну, классно. А у меня нет кликухи.

Он махнул рукой, отступил, позволяя мне войти в коридор, и закрыл за нами дверь. В квартире пахло сигаретами, бухлом и квашенной капустой. Гриня Днестр сказал:

— Нам с тобой работать еще, пошли знакомиться.

Тон его не подразумевал отказа. Я, с одной стороны, устал, а с другой — спать мне было совсем неинтересно.

Гриня выглядел бодрым.

— Разбудил тебя? — спросил я.

— Да не, — ответил мне Гриня, причем вполне доброжелательно. — Да все в ажуре, не парься. Я чутко сплю, просыпаюсь бодрый даже от пяти минут. Организм такой.

Не было в Грине тюремной ожесточенности, ни грамма. Я положил вещи, выпустил кота.

— Животина у тебя хороша! — сказал Гриня Днестр. — Пожрать ему сейчас соорудим.

Он не то что не спросил, какого хера я привез кота, а даже как-то обрадовался ему. Несмотря на то, что Гриня Днестр в общей сложности отмотал десять лет за разбой и причинение тяжких телесных, такой своеобразной тюремной настороженности, волчьей натуры в нем не проявилось. Он был доверчивый, как ребенок и по-своему, вообще-то, добрый.

— Чего он жрет-то? — спросил Гриня. — Шпроты жрет?

— Не, — сказал я. — Ему вредно. Кефир есть?

— Вроде.

Мы с ним стояли над котом, Гриня смотрел на Горби с умилением. В конце концов, сказал:

— Хорошо, что ты его привез. Животина в доме это к счастью.

— Ну, да, — сказал я. — Этот точно к счастью, без вопросов вообще.

Гриня жил в небольшой, но вполне уютной двушке. Все здесь было устроено скромно, зато с умом, не было разъебанности Олеговой квартиры, наоборот, во всем имелся какой-то скрытый порядок, показатель Гришкиной стабильности.

Гриня был, словно камень в море, какие бы волны ни били его, он оставался на месте, его лишь слегка обтачивали события его жизни, но так, без фанатизма, и он во многом оставался все тем же веселым пиздюком, о котором любил рассказать историй.

Мы сели за стол, Гриня сунул в морозилку водку, достал из холодильника селедочку, икорку и шпроты — рыбу он вообще любил.

Вещи вокруг были добротные, хоть и простые — ЗИЛовский холодильник не пах сыростью, не сильно гремел и был начищен, на потолке висел простой белый плафон с лампочкой, по полу не путешествовали комки пыли. Гриня привык содержать себя в чистоте и скромности, это было видно.

Суть да дело, и Гриня вытащил из морозилки водку, разлил по рюмкам, подтолкнул одну мне.

— Ну, — сказал он. — Рассказывай.

Я почесал башку. Не очень-то я понимал, что рассказать этакого. Ну, тут уж или все, или ничего, правда же?

Гриня подцепил вилкой шпротину, отправил ее в рот, поймал каплю масла у самого подбородка и воззрился на меня своими почти светящимися в темноте глазами.

— Ну, — сказал я. — Короче, нечего особо рассказывать. Жил. Родился. Почти умер.

Тут Гриня заржал.

— Вот, это уже интересно, это уже история! А ты говоришь рассказывать нечего!

Ну, по итогам, мы проговорили до самого рассвета. Я ему все рассказал, а Гриня даже мне пизды не дал, что я наркоман, а только кивал, присвистывал и говорил иногда:

— Бля!

Слушателем он оказался отличным, реально ему было интересно, что со мной такое происходило в этой жизни. Мне кажется, я никому особо не был интересен, а вот Гриня, он думал, видать, что это остросюжетный роман у меня, а не жизнь.