Книга Ловец акул, страница 157 – Дария Беляева

Теперь я целовал эти царапины, а потом втирал в них героин, а Зоя запрокидывала голову и улыбалась.

В каком-то смысле все это было дико кайфово, потому и продолжалось так долго. Ставиться на пределе своих возможностей, сниматься с невыносимого, близкого к ломке кумара, это типа как медленно ебаться с любимой женщиной после долгого перерыва, или зайти в рестик после двухдневного голодания. Такая роскошь была зажать пальцем прокол и ощутить, как ломота в ногах и спине сменяется неземным теплом, идущим по позвоночнику вверх. Сладенькая такая ловушка — ставиться на сильных кумарах, во всяком случае, для нас с Зоей так было еще прелестнее и круче, чем пресыщаться героином и никогда не знать его недостатка.

Мы получали то, что хотели больше всего на свете, и это утоляло наши страдания. Приходы казались острее и ярче, жизнь вдруг обретала свой страшный смысл. На этих качелях мы и качались, когда все в очередной раз полетело в пизду. Я такой думал иногда, куда уж пизже, а оказалось — возможно все. Но после ничего исправить нельзя, есть же такая песня? У нее смешной припев, потому что, в конце концов, она не отвечает на самый главный вопрос. Этот мир придуман не нами, поют. А кем? Кем он все-таки придуман? Религиозный человек, в этом плане, живет проще.

Ну, ладно, короче, началось-то всего с того, что я язык за зубами не удержал. Почти как всегда.

Мы тогда сидели у Олега Боксера с еще одним его дилером, Костей. Костя был почти беззубый, но улыбчивый, подвижный, как насекомое, тощий уродец. Я его просто обожал, мы с ним редкопересекались, но как-то всегда искренне друг другу радовались.

Мы с Костей привезли бабло, но Олег велел нам подождать, он с кем-то разговаривал по телефону. Стоял август, очень жаркий, и Костя все время вытирал пот со лба, шмыгал носом. Ему хорошо было бы проставиться, а я пришел свеженький, довольный жизнью. Мы сидели на ладно, но беспокойно обставленной кухне Олега Боксера. Во всем чувствовалось присутствие бабла, но отсутствие счастья. Между плиткой залегли черные, нечищенные полосы, от дорогой плиты отходила дверца духовки, всюду валялись сигаретные бычки и пустые бутылки. Имелся тут потенциал к уюту, но все портила дурацкая тоска и ненависть, которые исходили от всего, к чему Олег Боксер когда-либо прикасался.

Солнце весело вызолачивало весь этот романтический пейзаж душевной разрухи, за окном ветвь в пышном зеленом боа листьев беспокойно шелестела от редкого, нежного ветерка. Этот ветерок разгонял жару и приносил долгожданный покой.

Всем, но не Олегу Боксеру, он на какого-то орал, угрожающе так.

— Где, сука деньги?! Ты чего, не понимаешь? Реально не догоняешь, что будет?!

Костя почесывался.

— Вот бы чаю, — сказал он. — Но Олег Боксер голову снимет.

— А, — я махнул рукой. — Давай сделаем. Вот не зря же он нас на кухню посадил. Между прочим, бедуины так охлаждаются.

— Да меня познабливает.

— С пониманием.

Костик звезд с неба не хватал, но человек был очаровательный. Для продвижения героина он не очень подходил, потому что олицетворял должным образом любой финал героиновой истории, и у меня было подозрение, что Олег Боксер держит его из жалости. Если он вообще был подвластен этому чувству, конечно. Может, Олег Боксер держал Костю, чтобы дьявольски над ним смеяться.