Книга Ловец акул, страница 14 – Дария Беляева

— Вот хочу и мучаю! А ты мне, комсомолец, что сделаешь?

Но я не был комсомольцем, а из пионеров меня выгнали. Взял я, короче, кружку и разбил ему об голову, сам не понимаю, зачем. Наверное, мне так Вовку жалко было. И пока меня еще не повязали, я себе в рот запихнул Михину порцию омлета. Это потому, что ко мне аппетит вернулся.

Ну понятно же, да, чем закончилось? Вот когда слышишь "вязка", сразу что-то такое представляется, типа кретина в смириловке приковали к батарее, а он пытается отгрызть ухо санитару, а? Сто пудов, такое и представляется.

А на самом деле процедура это страшно нежная, ну, для подготовленных. Это, короче, взяли тебя, наширенного, под белы рученьки, уложили на кроватку и за одну из белых рученек осторожно так к изголовью привязали. Иногда еще спросить могут: не туго? Ну, меня не спрашивали, потому что я орал, что доберусь до суки, убью суку и суке там устрою чего-то.

Вообще хуй знает, может, я и не про Миху ни про какого это говорил, а про себя самого. Так-то ж я с депрессией лег, как Юречка сказал. Депрессия дело такое.

Миху от меня гоняли, но периодически он (весь лоб в зеленке, глаза бешеные) появлялся в дверях, и тогда я пытался достать до него ногой. Мне говорили:

— Спокойно, Василий.

А я такой:

— Не!

Но не стукачил на Миху все равно. А знаете, что в дурке хорошо, в чем она с раем сравнится? Там люди смотрят на тебя, как на ребенка, а все мы родом из детства.

В общем, агрессия у меня как-то спала сама собой, и это было странно. Я вроде злился, но без взаправдашнего огня, без сердцазлился, а потом и вовсе заснул. Отвязали меня через сорок минут, когда рука затекла. Полковник сказал:

— Ты на Миху не ведись. Он всех больных здесь беспокоит. Представь, что нет Михи.

Что Миха всех больных беспокоил — это неправда. Добрая их часть, больных этих, это ж деды дементные. Их уже не беспокоит ни Миха Евсеев, ни Миха Горбачев, ни даже архангел Михаил.

— Все, пиши пропало, — сказал Полковник, когда я попросил у него сигаретку посмолить. Вообще курить в помещении строго запрещалось, больных выводили для этого во двор, но какой уж нам-то двор, поэтому Полковник смотрел сквозь пальцы на мои перекуры в сортире. Сортир, кстати, не закрывался. Но это все ж знают про дурки, а? Тоска страшная накрывает, как штаны спустишь, и кажется, будто никогда уже ты не будешь человеком с прежними честью и достоинством.

А я да, я взял у Полковника сигаретку, а он мне сказал:

— Не переведут тебя теперь, остренький ты еще.

Если б он только знал, что я за дело, а не без причины — признак дурачины. А может и отмаза это все, просто в дурке уж очень хочется кого-нибудь ебнуть. Кто ж теперь разберет, человек существо сложное.

Ну, в общем, на Миху я отозлился. У меня даже некоторая уверенность появилась в том, что Миха отгребется от Вовки и вольется в наше общество приличных людей. Хуй там!

Ночью сплю себе, как ни в чем не бывало, мне лунный свет из окна льется, и я его как бы веками чувствую, потому сон у меня чуткий, я даже кемарю скорее. И вот застит мне что-то свет этот, давит, дышать не дает. Мне свезло вообще, что я сплю так чутенько, что я легко просыпаюсь. А то придушил бы меня Миха подушкой. Ну я давай трепыхаться, что есть силы, случайно, честное слово, по яйцам его пнул, он заорет как, тут дежурная санитарка прилетела, и сделала то же, что и я — вдарила Миху хорошенько по башке его тупой. Только ее за это никто не вязал. Она позвала держурного врача, и вообще весело стало.