Книга Ловец акул, страница 109 – Дария Беляева

Сколько я дерьма видел, это не передать. Думаете, Ленчик умер, и все, все по-прежнему, достаточно с меня смертей? Неа. Умирали они. Сегодня ты с ними тусуешься, а завтра их не существует больше. Сегодня они улыбаются, шутят, вещи всякие говорят, а завтра находишь их в блевоте скрюченных. Я, в конце концов, привык. Бог дал, Бог взял, как говорится. Вынесли во двор, там их менты собрали, как урожай — готово дело.

Хуже всего, конечно, было, когда я сам их ставил. Это получалось, что я их своей рукой и убил. Старался, конечно, об этом не думать, но выходило так. Жизнь — рулетка, а такая жизнь — вдвойне. Я и сам был всегда готов коньки отдать.

Все это вообще-то была грязная жизнь, без иллюзий. Я рад, что видел все по-честному, знаете, без этого наркотического гламура. Это зло, конечно, ну, то есть ад с удолбанными грешниками, как у Босха, и бывает там очень страшно.

Иногда ребятушки так помирали, скрючившись запятушками, что их было не разогнуть никак. И несешь такого моллюска, а он словно плод в утробе.

Не знаю, на войне же люди привыкают к трупам, но там у них есть большое дело, есть вера в справедливость, а у меня было что?

Ну, ладно смерть, а сколько обосравшихся кумарщиков, сколько запортаченных вен, сколько трясок я видел — это не счесть.

Зато на хую у меня чуть ли не каждый день новая баба вертелась, и вот это было классно. На любовь я забил после Люси, а девки были горячие, хоть и тощие, как кошки дворовые, иногда так просто, за дружбу предлагали, а потом я уже и сам научился пользоваться, переизобрел себе, так сказать, право первой ночи. У наркоманочек внутри всегда сухо, поэтому их тщательно вылизывать надо, чтоб не наждачку драть, ну, чтоб для удовольствия, короче.

Я и имена-то их не всегда знал, а если и знал, то надолго не запоминал. Было хорошо погружать в них язык или хер, но что у них там за движения души — это меня не интересовало. Я же знал, что все они умрут.

Думаете, Игорь-то с Толиком исчезли навсегда? Да нет, конечно. Вернулись через месяц, отощавшие, с глазами горящими, совсем другие. Уже никакие не студенты. И я их впустил, потому что я тоже был уже другой.

Зарабатывал хорошо, деньги исправно посылал мамочке с Юречкой. Больше мне их, по большому счету, при моем-то образе жизни, некуда было тратить. Иногдая покупал вообще не нужные мне вещи, типа тостера, например, такого хромированного, чтобы можно было глядеться в него, как в зеркало. Они мне на хуй не упали, но почему-то радовали.

Юречке сказал зачем-то, что устроился работать в какую-то фирму к коммерсу, но даже не смог придумать, кем. Юречка, впрочем, и не спросил. У него своя депрессия была — про страну, которой он отдал руку, про то, кто он теперь, в незнакомом месте и разъятый на кусочки. Он мне особо не рассказывал, но я все чувствовал. Не лез, конечно, а чего лезть. В этой жизни у всех свое горе, где ж я ему помогу-то?

Мамочка, несмотря на кругленькие для Заречного суммы, которые она получала, сердцем не оттаяла и мне не верила.

— Ты, небось, ворье паршивое, — говорила она. — Что я тебя не знаю, что ли?

— Не знаешь, — отвечал я. — Все намного, намного хуже.

Я угорал, и поэтому мать думала, что это шутка.

Чему я еще научился? Ну, работать с людьми, наверное. Это ж психология, менеджмент, вот эти все модные словечки сразу.