Книга Ловец акул, страница 108 – Дария Беляева

Так, на самом деле, и оказалось. Она смотрела на меня внимательно, не двигалась даже, только моргала, редко, как ящерица. А я рассказывал ей про Ленчика, и про смерть, и про студентов, спущенных с лестницы, и про то, что мне на самом деле очень стыдно, и не такая уж это просто работа.

В конце концов, этот фонтан дерьма иссяк, я отпил остывшего чаю, закурил. Не то чтоб я ждал от нее хоть какой-то реакции, за время моего рассказа она как-то потеряла все человеческое и напоминала теперь изваяние. Я даже не думал, что она со мной заговорит. Но Катя сказала:

— У тебя был тяжелый день.

И добавила:

— Хочешь отсосу?

— Ага, — сказал я. — Давай.

Она допила чай, прополоскала рот, зачем-то заранее, опустилась на четвереньки и проползлако мне под столом. Когда Катя взяла в рот мой член, глубоко и жарко, как будто у нее в глотке не было костей, и как будто она любила меня, я бросил сигарету в чашку с чаем, покрывшимся радужной пленкой.

Что касается Люси, я все-таки надеюсь, что она полюбила безымянного героя, но назовем его, скажем, Коля. Надеюсь, Люся и Коля давно и счастливо женаты, и теперь взахлеб рассказывают своим детям о том, как мама познакомилась с папой, убегая от злодея Василия, коим я, по большому страшному недоразумению, собственно, и являюсь.

Прошла весна и наступило лето, сочное, классное, невероятно тревожное. Страна менялась, скакали цены, ассортимент на прилавках становился все разнообразнее и разнообразнее, а ходить по улицам после заката было все веселее и веселее.

Мы с Антошей купили в притон телик, и торчки теперь собирались у него, особенно их (даже их) интересовали новости. И хотя мы жили на дне опиатного моря, и вести доходили до нас с трудом, "Вести" мы смотрели исправно. Жизнь стала такой стремительной, неосторожной на поворотах и ненадежной, что всем было интересно, чем кончится-то.

Антоша Герыч даже ходил на какой-то митинг с плакатом "В год Водяной Обезьяны хватит властям обезьянничать!". Я ему сразу сказал, что звучит тупо, но Антоша ответил, что те, кому плакат предназначен прекрасно разбираются в философии.

— Какой философии? — сказал я. — Ты больной.

— Ты умеешь обезьян рисовать? — спросил Антоша.

Тогда в политику врубались все, даже упоротый Антоша Герыч. То есть, не, я не так сказал — не врубался в нее никто, включая тех, кто ее делал. Но люди хотели думать, что понимают, куда несется эта адская машина. Они хотели знать, кто ей управляет, но я, по чесноку, думаю, что ей управлял в то время сам дьявол, ха.

Иногда я обнаруживал себя болтающим о Карабахской войне, особенно когда ставиться приходил Армен, обнаруживал себя вовлеченным, взвинченным. Странно было думать, что бойня происходит уже не в моей стране. И страшно было думать, что она вообще происходит.

В общем, нищали, зато было на что посмотреть. Как нищали — это я видел, все больше у меня появлялось краденных вещей, с которыми надо было что-то делать. Я спросил у Сени Жбана, он поупрямился, потом сказал:

— Ладно, им тоже сложно.

Дал отмашку на сбыт краденного, и я нашел нужные контакты. Почему я вообще за этот гемор взялся, почему я иногда не посылал их самостоятельно конвертировать товар в деньги? Да потому, что торчка на кумарах объебошат непременно, дадут ему копейку какую, чисто на дозу. Так что, если видел — на кумарах человек, то брал чисто товаром, потом сам сбывал, и денег больше выходило и все какое-то разнообразие в жизни. Кое-какие излишки я забирал себе, кое-какие сливочками оставлял Жбану, мол, смотри, как я хорошо работаю, и какойя честный.