Книга Терра, страница 244 – Дария Беляева

Ну и я тогда думал, поди запру тебя на какой-нибудь квартирке, посмотрим, как запоешь.

Но мне становилось стыдно, ой, души немножко осталось, если стыдно становится, это всегда благо – краснеть и болеть сердцем за то, что делаешь, за то, про что думаешь.

Одетт все время жаловалась на свою аспирантуру, что ей там не нравится, что она ожидала большей свободы творчества, что Фред – мудак и Уилл – мудак тоже, а Элис – самая большая сука во Вселенной.

– Ну так забей на это. Сиди дома и занимайся роботами. Делай самодельных, прославишься как изобретательница, а не просто твое имя будет стоять в каком-нибудь гранте. Роди мне ребенка.

– Ты вообще понимаешь, что эти вещи не связаны между собой никак, Боренька?

Она меня как будто немножко жалела. Не то понимала, чего это я так двинулся, хотя бы в каком-то там аспекте, не то что-то свое выдумала.

– Ты хочешь быть со мной или что? – спросил я как-то вечером. Одетт сидела в кресле перед теликом, вытянув загорелые ноги. Мы пересматривали пятую часть «Гарри Поттера». Одетт загребла побольше сырного попкорна, облизала пальцы и тут же потянулась за влажной салфеткой, не переводя взгляд на меня.

– Что?

– Ты будешь со мной?

– Буду, Боренька.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Да.

И тут я взял ее за волосы, потянул к себе, зная, что причиняю ей боль. Тогда Одетт поцеловала меня и, я знал, сделала это из страха. Вот так все было, просто и буднично. Не грохнуло зловещей музыкой, я не сказал ничего злодейского, я не угрожал ей, но я сделал ей больно и по-настоящему ее испугал.

Так все худшее в жизни и сотворяется, ой, боже, безо всяких там театральных эффектов.

Но, еб ее мать, я почти ненавидел Одетт в те дни. Вроде и покаяться бы, а когда думаю об этом, все равно обида какая-то есть, даже горькая все еще.

Ой, одно хорошо, что себя ненавидел еще больше.

Короче, наши скандалы не отличались такой ожесточенностью, как моя ругань с Модести. Они были оглушительными, это да, мы шумели, швыряли вещи, и в то же время, когда все становилось слишком уж опасным, Одетт легко переводила ругань в шутку или в секс.

Секс был охуительнейший, надо сказать. Она мне никогда так не отдавалась, как из страха.

В сознании человека, в памяти, оно все сложно устроено, по полочкам не разложишь, в каталоги не заключишь. Вот мне плохо от того, что я ее пугал, от того, что больно ей мог сделать, от того, что я ее мучил.

А с другой стороны, ебать ее было сладко, и тихой-тихой, ласковой она почаще была.

Ненавидишь себя и жалеешь.

Клянешься, что больше никогда, что больше ни разу, а потом вспоминаешь, какой кайф дает власть над существом беззащитным и так приятно, притягательно пахнущим.

Но все-таки, и тут я говорю твердо как никогда, отношения эти были с ядом, они нас обоих убивали. Я не хотел становиться монстром, пусть даже оно иногда и приятно. Ой, а где в мире одно только горе, везде причудливо все с радостью смешалось.

В общем, таким я стал, и хотя у нас были прекрасно и пронзительно нежные ночи, дни стали просто пиздец.

Так что я на самом деле не удивился, когда Одетт сказала:

– Боря, мы должны обсудить кое-что.

Все вариации моего имени она обычно выговаривала очень старательно, с восторгом только выучившей слово малышки, а тут вдруг бросила походя.

Она пришла ко мне вся блестящая от капель дождя, на ее пальтишке, на волосах, под ярким электрическим освещением они превратились в сверкающих светлячков.