Книга Терра, страница 242 – Дария Беляева

– Не бойся, мой Боречка, – сказала мне мамка. – Во-первых, сейчас я налью тебе кофе и дам к нему печенья. Это тебя обрадует, жизнь – она чтобы радоваться и нужна. А во-вторых, однажды ты встретишь девочку, она будет для тебя лучше всех на свете, и с ней ты забудешь о смерти.

Как так, думал я, это как надо головой удариться, чтоб забыть, что умирать придется.

А вот дядя Коля так головой ударился, что вообще умер.

– А у дяди Коли, – сказал я вслух, – жена была. Она была не та девочка? Была у него жена, а он все равно умер. Это как так?

Мамка засмеялась, глянула на меня хитро.

– Все тебе расскажи, Боречка. А ты еще маленький, чтоб знать.

– Я не маленький уже.

– Так только маленькие говорят.

– Ты не дразнись. Скажи мне.

Мамка мазюкала губы перламутровой помадой «Руби Роуз». Розовый у нее отливал серебром, казалось, она ела жемчуг, и я представил ее ныряющей глубоко-глубоко, за вкусными ракушками.

А на реке я видел ракушки с жемчужными брюшками, как у мамки помада, да. Над черной водой там шло поваленное дерево, на котором я сидел, потому что купаться было холодно, только что ноги помочить можно.

– Ладно, – сказала мамка, выставив ногу в золотистой босоножке. Она никогда не ходила в тапочках, если скоро должен был приехать отец. Ей хотелось быть хорошенькой для него, вкусно пахнущей принцессой.

Он оставлял ее с синяками и ссадинами, а она встречала его с перламутровой помадой на губах и надушенная духами «Живанши».

– Послушай, Боречка, однажды ты встретишь девочку и у вас с ней сердца будут так близко…

– Как близко?

– Слушай-слушай, очень близко, так близко, что ты как звать тебя позабудешь, проснешься с мыслью о ней и уснешь с мыслью о ней, и это будет много-много раз. Тогда ты, Боречка, поймешь, что не зря жил на свете, и что оно все стоит смерти, и что после такой любви умирать не страшно.

Мамка была натура романтическая.

– Волшебство любви, – сказала она задумчиво. – У меня были духи, которые так назывались. Я ими тогда надушилась, в вагоне-ресторане, в тот день, когда встретила твоего отца. Духи были не то польские, не то чехословацкие.

Ой, а она до последнего дня упрямо говорила «Чехословакия» вместо «Чехия», хотя страна эта перестала существовать через два года после моего рождения.

– А он пах «Шипром», так ужасно, на самом деле. Я была такая пьяная, что весь нюх себе отбила. Могла чувствовать только этот чудовищный «Шипр».

Мамка надавила ногтем на ямочку над верхней губой, снимая излишек помады, глянула на палец.

– Ты навсегда запомнишь, как она пахнет. Тебе это будет даже сниться. Волшебство любви, да.

Она сходила на кухню и принесла мне кофе с печенькой, села на диван красить ногти прозрачным лаком с блестками. А я слушал дождь да печенькой кофе мешал, и все думал, думал, какой будет та девочка, чей запах мне станет даже сниться.

Вот много лет прошло, уже и кости мамкины все хрупче и хрупче, уже и отец в могилу лег, уже и мне тридцатник, а иногда вспоминается вкус того кофе, слова из тех разговоров. В четырех стенах, когда дождь хлещет, все значительнее, гуще, может, я б и не запомнил ничего, если б за окном такого ливня не было. И зря б не запомнил, а то мамка мне тогда святую правду рассказала, самую главную на свете.

Я в самом деле помнил запах Одетт, помню запах Одетт и всегда буду помнить запах Одетт. До самой последней секундочки, и если есть что за горизонтом всех событий, то и целую вечность после.